Книга В поисках любви, страница 78 – Нэнси Митфорд

— Каждый со временем становится серьезнее, так устроен мир. Но кем бы вы ни были по политическим взглядам – правым, левым, фашистом, коммунистом, – в друзья нужно брать только les gens du monde. Понимаете ли, они возвели личные отношения, как и все, что им сопутствует: хорошие манеры, красивую одежду и дома, превосходную кухню – все то, что делает жизнь приятной, – в ранг высокого искусства. Глупо было бы этим не пользоваться. Дружба – такая вещь, которая должна тщательно выстраиваться людьми, имеющими на это время, она – искусство, природа не имеет к ней отношения. Пренебрегать светской жизнью – я имею в виду de la haute société^[92] – нельзя. Пусть насквозь искусственная, но чрезвычайно захватывающая, она может приносить огромное удовлетворение. Если не принимать во внимание интеллектуальную жизнь и жизнь, посвященную самосозерцанию и религии, которыми способны наслаждаться лишь немногие, что еще, как не светская жизнь, отличает человека от животных? Кто понимает ее лучше, чем люди из общества, и кто лучше них умеет сделать ее столь занимательной и комфортной? Но совмещать светскую жизнь с романом невозможно, так она не принесет удовольствия – и тому и другому нужно отдавать себя целиком. Вот почему я отменил все свои встречи.

— Напрасно, – сказала Линда, – потому что завтра утром я возвращаюсь в Лондон.

— Ах да, я и забыл.

— Allô… allô.

— Алло.

— Вы спали?

— Конечно, да. Который час?

— Около двух. Я могу вас увидеть?

— Что, прямо сейчас?

— Ну да.

— Должна сказать, это было бы очень мило, но есть одна загвоздка – что подумает ночной портье?

— Ma chère^[93], сколько же в вас английского. Eh bien; je vais vous le dire – il ne se fera aucune illusion^[94].

— Полагаю, что так.

— Не думаю, чтобы он вообще сомневался насчет нас. В конце концов, я приезжаю за вами каждый день по три раза, кроме меня, здесь никто не бывает, а французы, знаете ли, очень быстро подмечают такие вещи.

— Да… понимаю.

— Alors, c’est entendu – à tout à l’heure.^[95]

На следующий день Фабрис переселил ее в квартиру, объяснив, что это plus commode.^[96]

— В молодости, – сказал он, – мне нравилась романтика и всевозможные риски. Я прятался в платяных шкафах, меня вносили в дом в дорожном сундуке, я одевался лакеем и забирался в окна. О, как ловко я умел карабкаться! Помнится, однажды я лез по стене, заросшей плющом, и на полпути потревожил осиное гнездо – вот это были муки! Но теперь я предпочитаю устроиться с комфортом, следовать определенному распорядку и иметь свой собственный ключ от двери.

«И в самом деле, – подумала Линда, – трудно представить более прозаичного человека, чем Фабрис – никаких романтических глупостей. А малая толика глупостей совсем не помешала бы».

Квартира была замечательная. Большая и светлая, дорого обставленная в современном стиле. Ее окна смотрели на юг и запад Булонского леса и были как раз вровень с верхушками деревьев. Эти верхушки и небо – вид, лучше и не пожелать. Огромные окна работали по принципу автомобильных, опускаясь в зазор в стене. Это очень радовало Линду, которая обожала открытый воздух и часами нежилась на солнце нагишом, пока не становилась раскаленной, подрумяненной, сонной и счастливой. К квартире прилагалась принадлежащая – это было очевидно – Фабрису милейшая пожилая femme de ménage^[97] по имени Жермена. Ей помогали разные другие старушки, которые в поразительном множестве сменяли друг друга. Жермена определенно знала свое дело, она мигом опорожнила чемодан Линды, прогладила все вещи, сложила их и убрала в шкаф, а потом отправилась на кухню готовить обед. Линда невольно задалась вопросом, сколько женщин видела до нее эта квартира, но оставила его, понимая, что шансы узнать ответ стремятся к нулю. Да и особого желания докопаться до истины у нее не было. От прежних обитательниц не осталось и следа – ни нацарапанного телефонного номера, ни следа от губной помады. Квартира выглядела отремонтированной только вчера.