Книга Не говорите Альфреду, страница 85 – Нэнси Митфорд

— Я бы назвал это неблагодарным с вашей стороны. Ведь ваше посольство расположено в лесу.

— Да. Однако наш оксфордский дом – нет.

— Когда вы родились?

— В тысяча девятьсот одиннадцатом году.

— А я на год позднее. Значит, мы помним старый мир, каким он был тысячу лет, такой прекрасный и разнообразный, который лишь за тридцать лет разрушился. Когда мы были молодыми, каждая страна имела собственную архитектуру, обычаи и еду. Можете ли вы забыть первое впечатление от Италии? Эти коричневато-желтые дома, все разные, каждый со своим характером, со своими trompe-l’oeil^[86] росписями на лепнине? Причудливые, чарующие и странные даже для провансальца вроде меня. А теперь сплошная тусклость! Окраины городов единообразны, и, пожалуй, только в самом центре несколько старых памятников печально выживают, будто в витрине. Венеция по-прежнему чудесна, хотя подступы к ней заставляют меня содрогаться, но большинство итальянских городов заполнены небоскребами и сплетением проводов. Даже Рим перенял эту американскую моду! «Roma senza speranza»^[87], – прочитал я в одной итальянской газете. – Валюбер тяжело вздохнул. – Однако наши дети не видели тот мир, поэтому не могут разделить нашу грусть. Это еще одна из многих вещей, которые нас разделяют. Между нами и ими огромная пропасть, порожденная неразделенным опытом. Никогда в истории прошлое и настоящее не были столь разными, а поколения не были так разделены, как сейчас.

— Если они счастливы и благополучны в новом мире, то все это не имеет большого значения, – заметила я.

— Будут ли они счастливы? Полагаю, современная архитектура – это величайшее антисчастье из когда-либо существовавших. Никто не может жить в этих клетках, там нельзя ничего делать, кроме как есть и спать. В свои часы досуга и во время отпуска они выбираются из них. Вот почему молодая пара скорее готова иметь автомобиль, чем что-либо еще, – не для того, чтобы попасть в какие-то определенные места, а чтобы вырваться из того механизма, в каком они существуют. Американцы живут так, между небом и землей, уже на протяжении целого поколения, и мы начинаем видеть результат. Тоска, истерия, сумасшествие, самоубийство. Если все человеческие существа должны к этому прийти, стоит ли продолжать бороться с миром за существование? Так что? – сказал он, едва избежав столкновения с «ситроеном», который на скорости сто миль в час с грохотом выскочил на нас из правого поворота. – Положим ли мы этому конец?

— Нет, – произнесла я, – нам следует подождать и посмотреть. У меня есть несколько дел, которые я должна оставить в порядке, когда уйду, – Норти, мальчики. Все может оказаться не так плохо, как мы предполагаем. Согласна, сейчас меньше счастья, чем когда мы были молодыми, но и несчастья меньше. Я надеюсь, что все уравнивается. Когда бы вы хотели родиться?

— В любое время между Ренессансом и Второй империей^[88].

— Но только будучи привилегированным лицом? – усмехнулась я.

— Если бы я им не был, то был бы не я.

Верно. Такие мужчины, как Валюбер, мой отец, дядя Мэттью, не были бы собой, не будь они всегда королями в своих собственных маленьких за`мках. Их племя исчезает, так же как и крестьяне, лошади и аллеи, чтобы, как и они, замениться на нечто менее живописное, почти утилитарное.