Книга Не говорите Альфреду, страница 62 – Нэнси Митфорд

— Вы не боитесь, что можете закончить свое путешествие в тюрьме?

Дэвид заявил, что истина процветает в тюрьмах, особенно в восточных.

— Мы – связующая нить, – продолжил он, – между довоенным гуманизмом, с его эгоистичностью и материалистической отгороженностью от реальности, и новым племенем граждан мира. Мы пытаемся внедрить в свое сознание более широкие понятия и видим, что для этого нам нужна созерцательная мудрость, проистекающая от следования по Пути.

Теперь Милдред Юнгфляйш получила верное представление. Как только до нее дошло, что Дэвид проводит не обычный медовый месяц, а находится в поисках истины, она сообразила, что к чему и как с этим обращаться. Милдред оставила в покое площадь Станислава и Гросбуа и вытащила на свет божий такие фразы, как «Расширяющая сознание интерпретация космоса», «Обмен идеями между современными разумными человеческими существами», «Взорвать формы и образ мышления, навязанные авторитетами», «Однажды я проходила курс иллогизма и полностью осознаю то место, какое он должен занимать в современной мысли», «Атмосфера позитивного мышления… изменение – это жизнь».

Мне стало понятно, почему она такой ценный член общества. Милдред могла выдать верную линию разговора на нужном жаргоне для каждого случая. Она никогда не допускала ошибок. Дэвид был явно и восхищен, и изумлен, обнаружив за столом у своих родителей столь близкую по духу особу. Они серьезно беседовали до конца обеда. Их соседи потеряли интерес к разговору, как только он перешел от вопросов личного характера к проблемам вечности (ключевым моментом здесь было открытие, что Дэвид не знает возраста собственного ребенка), и возник обычный шум, какой бывает на французском званом обеде. Что же касается студентки, изучающей современные языки, то она ни разу не раскрыла рта. Сидевший рядом с ней месье Ю испробовал всевозможные маневры на французском, английском, немецком, португальском и норвежском языках. Она лишь выглядела так, будто думала, что он собирается ударить ее, и держала язык за зубами.

Я постаралась на время выкинуть из головы этих детей и вернуться к обязанностям хозяйки.

— Что означает patibulaire? – спросила я месье Буш-Бонтана. Я подумала, что у месье Беге хватит такта смутиться, и тот торопливо повернулся к своему соседу.

— Patibulum по латыни означает виселицу.

— Ясно.

Месье Буш-Бонтан был очень добр и тактичен. Вместо того чтобы очевидным образом резко отвести разговор от предмета, явно занимавшего меня, он принялся рассуждать о трудных молодых людях прежних дней. В Англии семнадцатого века были некие Ти-Тири-Ту, образованные разбойники, которые назвались так в честь первой строки первой эклоги Вергилия. В 1830-х годах, когда со времен Ватерлоо миновало столько же лет, сколько сейчас со времен Дюнкерка^[72], молодые французы, называвшие себя Бузиньо, подобно Ти-Тири-Ту, носили странные одежды и совершали шокирующие преступления. Я могла бы пожелать, чтобы он не упоминал о шокирующих преступлениях, но увидела связь.

— Я не знаю насчет Англии, – сказал он, – однако во Франции матери боятся вынуждать своих детей хмуриться. Они так их любят, что им нестерпимо видеть, как их счастье чем-то омрачено. Они никогда их не бранят и не перечат им. Я вижу, как моя невестка позволяет детям все, для них нет авторитетов за пределами школы, и в свободное время дети делают все, что им вздумается. Я в ужасе, когда вижу, что именно им нравится делать. Они никогда не открывают книгу, девочки не вышивают, мальчик, хотя он довольно музыкален, не учится игре на фортепиано. Они играют в глупые игры с большим мячом и ходят в кино. Нас водили на музыкальные утренники в «Комеди Франсез», и мы мечтали о пьесе «Сид» – это старомодно, теперь смотрят «Малыша». Чем это закончится?