Книга Любовь в холодном климате, страница 119 – Нэнси Митфорд

Прежде мне бы никогда не пришло в голову, что слово «трогательный», часто слетавшее с губ леди Монтдор (оно было в ходу в ее время), может иметь какое-то отношение к ней самой. Но когда я впервые увидела Соню с Седриком после его болезни, в ее отношении к нему действительно появилось нечто трогательное. Было трогательно видеть, как эта прежде грозная и массивная особа, ныне худая, как щепка, в девичьем платье из темного тюля поверх розовой тафты, с детскими бледно-голубыми кудряшками в темно-синих лентах и рое бриллиантовых пчелок, прислушивалась сквозь собственный разговор ко всему, что говорил Седрик. Как она украдкой скашивала глаза, чтобы узнать, доволен ли он и счастлив, а возможно, просто для того, чтобы удостовериться, что он на самом деле здесь, живой и здоровый. Трогательно было наблюдать, как она сидит с остальными дамами в гостиной, в молчании или отпуская случайную реплику, а глаза ее прикованы к двери, как у спаниеля, ожидающего хозяина. Любовь в ней расцвела поздно и диковинно, но не могло быть сомнений, что она действительно расцвела и что этот старый терновник очень сильно изменился в характере, дабы гармонировать с нежными цветами и весенней листвой, которые так неожиданно его украсили. На протяжении всего вечера был только один момент, когда она вела себя так, как вела бы в свои прежние, доседриковские дни. Она подбрасывала, даже не спросив разрешения, дров и угля в крохотный огонь, являвшийся уступкой Нормы тому факту, что уже наступила зима, так что к концу вечера мы сидели в мягком тепле, какого я никогда не встречала в этой комнате прежде.

Мужчины, как они всегда делают в Оксфорде, просидели за своим портвейном так долго, что леди Монтдор с нарастающим нетерпением предложила Норме за ними послать. Норма, однако, была настолько шокирована этой идеей, что Соня больше не настаивала, а продолжила свою работу самозваного истопника, одним спаниельским глазом поглядывая на дверь.

— Единственный способ развести хороший огонь, – сказала она, – это не жалеть угля. У людей есть разные теории на этот счет, но все гораздо проще. Может, нам попросить еще одно ведерко угля, миссис Козенс? Очень любезно. Седрик ни в коем случае не должен простудиться.

— Ужасно, – сказала я, – что он был так болен, не правда ли?

— И не говорите. Я думала, что умру. Да, так вот, как я говорила, та же самая история с кофе. Люди заводят перколяторы и прочие штуки и просят Сумасбродку купить им особых зерен в Кении – все это бессмысленно. Кофе хорош, если его варят достаточно крепким, и отвратителен, если нет. Тот кофе, что мы пили сейчас, был бы вполне сносен, знаете ли, если бы ваша кухарка положила его в кофейник втрое больше. О чем они могут так долго говорить в столовой? Не сказать, чтобы кто-то из них увлекался политикой.

Наконец дверь отворилась. Дэви вышел первым со скучающим видом и направился прямиком к камину. Седрик, профессор и Альфред группой вышли за ним, продолжая разговор, который, по-видимому, глубоко их интересовал.

— Просто узкая белая оторочка… – услышала я слова Седрика через открытую дверь, когда они шли по коридору.

Позже я не забыла спросить Альфреда, что могло привести к этой реплике, такой типичной для Седрика, но такой нетипичной для разговоров в этом доме, и он ответил, что они вели очень увлекательную беседу о погребальных обычаях в Нагорном Йемене.