Книга Светлый град на холме, или Кузнец, страница 70 – Татьяна Иванько

— Сходи к шаману, Сигню, — вдруг серьёзно говорит Эрик.

— Что?! — удивилась я.

— Сходи. Заговор против твоей матери может работать и против тебя. Береги себя. Хубава знает, что произошло?

Я покачала головой, продолжая считать, что он во власти странной идеи, он, Фроде!

— Не бывает мелочей в жизни правителей. Я сам скажу Хубаве. А ты к шаману сходи.

Этот странный разговор нескоро вылетит из моей головы.

Агнета вышла замуж за Асгейра Берси и их отправили наслаждаться любовью и друг другом в тот же дом на озере Луны. Я уговорила Сигурда об этой чести для них, ведь ни у Берси, ни у Агнеты не было богатых родителей, которые им нашли бы место для медового месяца. И оба молодых супруга всё же ближайшие нам люди.

Гуннар запил после этой свадьбы. Он исправно с утра присоединялся к своему конунгу и исполнял всё, что положено воеводе, но интерес к жизни совсем потерял.

Каждый вечер он пил. С утра бледный, с красными от перепоя губами, он присоединялся к Сигурду и товарищам, а вечером всё повторялось. Надо поговорить с ним. Его не утешишь, конечно, но хотя бы он будет знать, что не покинут, что близкие у него есть. А кто ему ближе нас с Сигурдом.

Кстати, Сигурд как раз начал злиться на это ежедневное пьянство:

— Какой дисциплины я буду требовать от ратников, если воевода каждый вечер напивается?! Я поговорю с ним.

— Ничего не делай, — я испугалась, что жестким разговором он причинит ещё большую боль несчастному Гуннару. — Ему больно, незачем бичевать его ещё. Фроде говорит, что женское вероломство может разбить сердце навсегда.

— И как ты хочешь врачевать его?

— Я поговорю с ним. Я же дроттнинг, всё равно, что мать моим алаям. Так?

Сигурд усмехнулся:

— Ну, попробуй. Но если не подействует твоя мягкость, я поговорю с ним по-своему.

Да, я пил каждый вечер и каждое утро страдая от похмелья, клялся себе, что это в последний раз. Но наступал вечер, я оставался один. По вечерам свободный от дневных забот, не привыкший читать, например, как Торвард, пропадавший в библиотеке, или, тем более, как Сигурд, который без дела никогда не сидел, вечно в книгах, заметках, в размышлениях и планах, которые он теперь с успехом и воодушевлением воплощал в жизнь.

Я же не был ни созерцателем, ни творцом. Я был человек действия. И все дни я был счастлив, потому что как воевода был занят не меньше конунга. А вот вечером подступала пустота, заполненная тоской. И эту тоску я и топил во хмелю.

Я понимаю, что бесконечно Сигурд не будет это терпеть и если и не изгонит меня из алаев, то из воевод может… Но сам остановиться я не мог…

В один из вечеров дроттнинг неожиданно пришла ко мне. Ко времени её прихода я опустошил уже одну флягу вина и принялся за вторую. Я не был ещё окончательно пьян, но изрядно во хмелю.

— Ты горюешь, — сказала она, села на одну из лавок, стоящих вдоль стен моей горницы, небольшой, почти пустой. Лавки вдоль стен, стол с лавкой возле, да ложе, вот и вся обстановка. На полу ковер из медвежьей шкуры.

Всё же какой чудесный голос у нашей дроттнинг. Я поймал себя на том, что называю её про себя дроттнинг, избегая называть по имени и вообще вспоминать, что она женщина. Даже смотреть на неё. А она говорит между тем своим журчащим нежным голосом:

— Никакие слова, конечно, не утешат тебя. Может быть, только новая любовь исцелит разбитое сердце.