Книга Светлый град на холме, или Кузнец, страница 42 – Татьяна Иванько

Он обмяк, ослабляя хватку, я сбросил его со своей руки, отшвырнув в сторону… Волк был мёртв.

Всё это произошло так быстро, в полном безмолвии, если не считать захлебнувшегося волчьего рыка, что я замерла в растерянности. Но ровно до того момента, как увидела, как быстро и сильно пропитывает кровь прокушенный рукав Сигурда.

— Ты ранен… а дурак-Винден мою коробку лекарскую увёз… — проговорила Сигню, подскакивая ко мне. — Ничего, ты только не бойся ничего, я тебе помогу.

— Думаешь, меня царапина эта напугает? — усмехнулся я, от возбуждения своим геройством, победой, тем, что она видела, как ловко я одолел хищника я, и правда не чувствовал раны. Но её лицо обеспокоено.

Она достала свой кинжал, взрезала мне рукав, раздирая мех тужурки тонкую кожу и холст нижней рубашки, обнажая мою руку. Из дыр, проделанных зубами волка, обильно и быстро широкими ручьями текла кровь, быстро капая на землю… Я смотрю на её сосредоточенное лицо, брови сблизились, ресницы закрывают глаза, я не вижу её взгляда, губы сжаты.

— Плохо. Он тебе сосуд разрезал, — сказала она. Расстегнулась, сняла пояс с себя и перетянула мою руку, выше локтя. Кровавый ручей уменьшился.

— Что во фляге у тебя? Вино есть? Ты выпей. Я сейчас… — сказала она, не глядя мне в лицо и поспешила от меня.

— Куда ты? — спросил я.

— Травок найти надо…

— Какие травки, осень… — удивился я.

— Не те сейчас, конечно, да и луна неполная, но в третьей четверти хотя бы, уже хорошо, — проговорила она, задумчиво, будто сама с собой.

— Ты колдунья, Сигню, гро? — удивлённо спросил я.

Она улыбнулась, посмотрела мне в глаза:

— Бери выше, Кай, я — лекарь. Я и у гро училась, и у повитух и знахарок деревенских, и труды Галена Пергамского, Гиппократа читала и Алкмеона Кротонского. Я всерьёз училась медицине, насколько могла. Умнее лекаря ты во всей Свее не найдёшь.

Я всё это знаю и всё же не могу не удивиться:

— А опыт… Тебе же всего семнадцать.

— А я всю жизнь учусь и практикуюсь. Всё равно небольшой ещё опыт, конечно, но кое-какой есть, — сказала она.

Потом посмотрела на меня:

— Ты не болтай, огонь разведи. И не стой, сядь, ноги повыше. Я скоро.

Я исполнил всё, что она велела. Почему-то хотелось повиноваться, наверное, потому что приказывает она уверенно и, зная, что надо сейчас. И не успел ещё начать греться у огня, как она появилась уже из-за деревьев. Улыбается.

Я улыбалась, но бледность его мне очень не нравилась. Надо поторопиться…

— Давай свою флягу.

Она растёрла в пальцах какие-то былинки, всыпала во флягу, потом протянула её над огнём, подержала недолго, поворачивая, но деревянные бока закоптились, протянула мне:

— Выпей всё.

Продолжая удивляться происходящему, я выполнил всё, что она просила.

— Я сейчас нож прокалю на огне, рану раскрою. Сосуд зашить надо, — говорит она спокойно, монотонно даже.

В ужасе я смотрю на неё. Она улыбнулась на мой взгляд:

— Ты не бойся. Я умею.

Так легко говорит, будто носок зашить собирается…

Но в голове моей начинает густеть туман. Я смотрю, как она готовит бинты, оторвав кусок от своей нижней рубашки… Как приносит вторую флягу с седла Вэна, смирно стоящего рядом… Как держит нож над огнём, потом садится рядом со мной рядом, расстелив перед этим мой плащ на мягком ковре из палой листвы, частью прошлогодней, прелой, частью новой, желтой, ещё упругой.