Книга Чуден Днепр, страница 25 – Дан Берг

Булат, огонь и кровь смердели на польских и украинских землях. Бессчетно загублено душ, бурей разыгралась лютость, и сердца завещали поколениям злобу. Выпрямила ли кривду война? Победителей спросить? Побежденных? Да кто они, те и другие?

Рудан Дворецкий почитал лучшим отдыхом от ратного труда беседу с Миколой Шилохвостом, другом студенческой юности. Иезуитский коллегиум, что в городе Львове, наполнил головы молодых школяров знаниями, а чувства – толерантностью и благородством. Шилохвост не однажды доказал Дворецкому свою любовь и преданность. В черные дни, когда руданово нутро терзалось горем о погибшем сыне и об украденной любви, и ярость бессильно билась о наглость судейских и неблагодарность короля, Микола направил гнев обиженного в русло разума, и вместе они начертали план войны за справедливость. А нашла Дворецкого пуля – и Шилохвост привел лучшую на свете лекарку, и та исцелила раненого.

Памятуя о таланте Миколы к словесности, благодарный гетман назначил бывшего однокашника историографом величайшей своей кампании. Частенько друзья сиживали вместе, Шилохвост читал свежие страницы летописи, Дворецкий слушал, порой соглашался, порой поправлял.

2

Гетман, хоть нрава неуравновешенного, но в делах являл тщание и педантство. Сражениями командовал хладнокровно и расчетливо. Народ свой, и песни его и предания любил горячо. Жил скромно, по-простому, но влечение имел к людям образованным, коих мало встречал среди казаков. Умные и приятные собеседники редки, лишь друг Шилохвост отрада души. Случалось, не насыщала дружба – и тянулся к гадалкам и ворожеям, а то и к стопке. Летописец во многом схож был со своим гетманом, а сходство тесно сцепляет друзей. Что один любит, то и другому мило, что первый ненавидит, то и второму гадко. Как и Рудан, болел Микола пристрастием к потустороннему. Не сомневался в переселении душ и мнил себя в новом обличии великим сочинителем лет эдак через двести.

— Слушаю тебя, Микола, и дивлюсь. Вроде, хроника под твоим пером, а ты красу степи и Днепра живописуешь или лихими казацкими танцами хвалишься! – упрекнул Дворецкий.

— От истории не убудет. Славлю прелесть и силу земли украинской, – ответил Шилохвост.

— А песни чудные не забудешь?

— Как можно? Вот послушай-ка, что вставил в летопись:

“Куда ж ты, мой милый,

Голубчик мой сизый,

Куда уезжаешь?

Кому ты меня беззащитную,

Молодую, кому оставляешь?”

— Дивно-то как!

— И любовь, и тоска, и правда жизни. Воин оставляет деву, уходит в поход. Вернется ли? Редкий казак до старости доживет, – вздохнул Шилохвост.

— Казачки плодовиты, новых бойцов народят! – бодро возразил гетман, а сам помрачнел, свое вспомнил.

— Однако, Рудан, все почти листы повести отданы эпопее.

— Славно, Микола. Потомки должны знать ушедших героев и деяния их.

— Уверен, навсегда поставим предел позорному владычеству ляхов и евреев и веру православную на щит поднимем и утвердим. Всего достигнем! – воскликнул Шилохвост.

— Боюсь, не всего. Племя Израилево нам не извести, хотя много сил душевных и телесных на то положили, – возразил Дворецкий.

— Жаль, нетерпимо сильно еврейство означило свое присутствие в наших краях.

— Не горюй, Микола, все ж укоротим их ветхозаветную рьяность. Власти жаждут!

— Не только власти.       Вековечная мысль о золоте змеится в сердце еврея.