Книга Чуден Днепр, страница 15 – Дан Берг

Возгласами радости король встретил в Варшаве казацкого воеводу. “Что привело тебя в столицу, мой честный, мой лучший рубака? Каким угождением угожу тебе, доблестный Рудан?” – вопрошает монарх, и чудится просителю холодок в голосе благодетеля. “Верно, донесли королю, в чем моя беда, а он с сеймом не в ладах, захочет ли ради казака еще и с судейскими ссору затевать? Они – живучий и опасный народ!” – мелькнуло в голове Дворецкого.

С болью выслушав Рудана, король резонно заметил, что сын из могилы не восстанет, а католический венец навсегда решил судьбу Марии. Что до праведной мести Равелинскому, то не слишком ли щепетилен лихой казак, не чересчур ли рыцарствен с канальей? Бывают положения, когда сабля, а не государь в помощь, а политика – дело тонкое, и король есть раб ее.

Дворецкий покинул столицу не солоно хлебавши. Снова вспомнил завет отца. Горько на душе, гневом и злобой полна. Не нашел справедливости. Надругались поляки над любовью и верностью его. Нет закона и нет защиты. Что ж, возмездие придет и не заставит ждать. Вон сколько недовольства панской властью! Запылает Польша!

3

— Э, дружище, не годится так! Давай-ка сюда штоф, уберу его подальше. Горилка не в помощь тебе! – сказал Микола Шилохвост, силой взял из рук Рудана бутыль зеленого стекла, убрал в шкафик.

— Да ты послушай, Микола, какое горе у меня! – возразил Дворецкий.

— Что ж слушать-то? Ты уж мне третий день про свои беды талдычишь, забываешь, что говорил и снова начинаешь!

— Миколка, какое горе у меня! Еще стопку позволь!

— Нет, брат, не позволю. Завтра снова приду к тебе. За сутки отрезвеешь, в голове туман рассеется, вместе думать станем. Сейчас прощай.

Друг молодости, Микола Шилохвост прознал о беде Рудана, поспешил приехать в имение Дворецкого. Оба учились во львовском иезуитском коллегиуме, лучшими школярами слыли, всегда вместе, души друг в друге не чаяли. Рудан тяготел к языкам, Микола блистал в сочинительстве. Зависть не омрачала товарищества. Исай Дворецкий бранил сыновнего дружка, темной лошадкой называл, но на устах у Рудана всегда находилось слово в защиту.

На другой день вновь встретились Рудан и Микола. Глядят друг на друга ясными глазами, лица благородные, речи разумные.

— Лишь то государство правильно устроено, в коем не обиженные, а необиженные обидчиков преследуют. Когда все права попраны, право на восстание бесспорно! – начал Шилохвост.

— Казаков подниму. Охотно пойдут за мной. За казаками и крестьяне потянутся. У каждого свой счет к пану. Вернем народу Украину, а я во главе стану! – воскликнул Дворецкий.

— Какими резонами людей пробудишь? Скажешь, пастбище да Марию назад хочешь?

— Прав ты, Микола. Говорить буду о том, что народу болит.

— Не говорить, кричать надо! Восстанию лозунги подавай! Коротко, и чтоб жгло!

— Опять же прав!

— За веру православную!

— Это раз, – загнул палец Рудан.

— Панов и католиков – вон!

— Это два, – Рудан загнул второй палец.

— Украина – казакам и украинцам!

— Это три, – Рудан вновь произвел ту же манипуляцию.

— А в-четвертых, что, дружище Дворецкий?

— Смерть евреям-кровопийцам! – провозгласил будущий предводитель восстания и уж не загибал очередной палец, но крепко сжал оба кулака своих.

— Не в бровь, а в глаз, Рудан!

— Украина, мати моя! Пусть ни один лях, ни один еврей не смердят на православной земле твоей!