Книга Кровь Десяти, страница 124 – Рия Райд

— Убирайся, – просто велела она.

— Ты рассказала ему о нашей сделке? – уточнил Питер. – О том, как и почему он не остался погребенным под завалами Конгресса? Как именно он выжил? Он знает, что его сестра продала свою жизнь в обмен на его?

Корнелия стиснула зубы так сильно, что у нее свело челюсти.

— Хоть раз, хоть один-единственный раз ты задавалась вопросом, сделал бы он то же самое для тебя? – продолжил Питер. – Давай будем честны, окажись на твоем месте, твой брат о тебе бы даже не вспомнил. Бедная Корнелия. Каково осознавать, что он никогда не пожертвует собой ради тебя? Ни он, ни кто-либо другой этого не сделает, никто не придет на помощь, никто не защитит тебя.

— Вон, – процедила Корнелия.

Питер даже не усмехнулся.

— Думаешь, что, если прогонишь меня, это перестанет быть правдой? Ты пытаешься спасти семью, которой на тебя плевать, и надеешься, что хоть так сможешь заслужить их взаимную преданность – признание отца, благодарность ущербного братца. Думаешь, что, если спасешь дом Нозерфилдов, он исцелит сам себя. Твой отец, всю жизнь пресмыкающийся перед Конгрессом и вымаливающий у него прощение, вновь вернет достоинство, а твой брат избавится от своей чертовой зависимости. Ты и правда веришь в это?

Питер перегородил ей путь, когда Корнелия попыталась пройти к двери, чтобы распахнуть ее и заставить Адлерберга убраться. Она едва не уткнулась ему в грудь и почувствовала терпкий аромат с ягодными нотами. Ее рука метнулась к скрытому набедренному карману, перехватила тонкий складной нож и тут же оказалась у шеи Питера.

— Еще шаг, и я вспорю тебе горло, – предупредила она.

Питер вздрогнул, почувствовав прикосновение холодного металла. Его взгляд был странным, рассеянным, почти лихорадочным. Он растерялся всего на миг, прежде чем склониться над ее лицом, из-за чего лезвие сильнее впилось ему в шею. Питер пошатнулся, невольно схватив ее за плечи, и медленно сглотнул. Корнелия ощутила тепло его неровного дыхания в области лба, странную дрожь в пальцах, сжимающих ее предплечья. Теперь вблизи она разглядела на его лице слабые красные пятна, к терпким ягодным нотам одеколона добавилась непривычная ликерная сладость. И тогда ее осенило.

Питер был пьян. Кажется, впервые за все время – по-настоящему.

— Нравится? – отрывисто уточнил он, словно прочитав ее мысли. – Брось, ты наверняка привыкла к этому запаху, всю жизнь покрывая своего братца.

— Ты жалок, – только и смогла сказать Корнелия.

— Я? – переспросил Питер. – Я?! Не помню, чтобы ползал у тебя в ногах в Конгрессе. Давай, скажи, Корнелия, почему тебе пришлось пойти на это? Где был Лукас? Почему ты, а не он пытался спасти тебя? Давай, произнеси это вслух! Хочешь, сделаем это вместе?

— Убирайся! – дрожа, прошептала Корнелия.

— Твой убогий брат – алкаш. Когда я вытащил его из Конгресса, он едва стоял на ногах, но не от слабости, а потому что был пьян как свинья. От него разило перегаром на всю резиденцию, странно, что половина присутствующих не передохли от одного только удушья перед тем, как Вениамин обрушил крышу.

— Тебе ли говорить о пьянстве, – с омерзением выплюнула Корнелия.

— Да, иногда я требую бутылку под настроение, – признал Питер, – но я скорее вздернусь, чем позволю ей хоть раз потребовать меня. – Он склонился еще больше – так, что теперь завитки его волос касались ее лба. Лезвие, прижатое к шее, оцарапало кожу, оставив первый багровый надрез, но Питер этого будто и не заметил. – Твой брат болен и жалок, Корнелия. Возможно, я бы посочувствовал ему, отправься он в могилу в одиночку. Но он тянет за собой тебя – родную сестру, единственного человека, готового отдать жизнь за продление его ничтожного существования. Он не достоин даже твоей жалости, не то что любви.