Книга Сталь и пепел, страница 3 – Дмитрий Ворон

Последнее, что я успел почувствовать, — это не боль. Это — резкий, всесокрушающий удар. Не звук. Именно удар. Как будто вселенная гигантским молотом вбила меня в камень. Абсолютная, всепоглощающая тишина внутри черепа. И белый свет, выжигающий сознание.

И та самая, последняя, застрявшая, недодуманная мысль, обрывком:

«…Отчёт… допишет… Санёк…»

Потом — ни черта. Тишина. Уже настоящая.

Боль.

Она была первой и единственной реальностью. Глухая, разлитая по всему телу ломота, и поверх нее — острые, точные вспышки. В ребрах. В виске. В спине.

Инстинкт сработал раньше сознания. Не открывать глаза. Не шевелиться. Оценить через веки: свет. Тусклый, желтоватый. Солнечный? Лампочка? Шум. Гул голосов, смех, лязг металла. Запах. Боги… Запах был самым ужасным. Пот, грязь, старое тряпье, дым от сырых дров и тяжелое, кислое дыхание толпы. Незнакомое. Чужое.

Что за хуйня? Лазарет? Полевой госпиталь после… после…

Удар. Белый свет. Отчёт.

Сознание, словно с трудом раскручивающийся жесткий диск, попыталось загрузить последний файл. Операция. Горы. Граната. Протокол. Я должен был… Я…

Граната.

Я был жив. Это пробилось сквозь туман боли первым. Нелогичным, невозможным, но фактом. Жив. Значит, бронежилет, каска… хоть что-то сработало. Контузия, очевидно. Сотрясение мозга на неделю вперед. Нужно докладывать. Нужно понять обстановку.

Я осторожно, микроскопическим движением, попытался оценить свои конечности. Руки… лежали на чем-то жестком и холодном. Не на койке. На земле? Ноги были скрючены. Вся экипировка… её не было. Ни веса пластин, ни привычного прилегания разгрузки. Только грубая, колючая ткань на теле. Как мешковина.

Паника, холодная и тошнотворная, впервые за долгие годы шевельнулась где-то глубоко под слоями выученных реакций. Где я? Плен?

В этот момент в бок, чуть ниже ребер, пришелся новый пинок. Не сильный, чтобы убить. Унизительный. Целительный.

— Эй, шнырь! Ты живой там, или прикидываешься? — Голос был хриплым, грубым, пропитанным той же кислой горечью, что и воздух.

Мои веки сами собой приоткрылись. Не я их открыл. Их вынудил открыть инстинкт — увидеть угрозу.

Мир плыл, двоился, потом медленно сползал в фокус. Я лежал на земляном полу, в луже чего-то липкого. Над собой я видел сапоги. Грязные, стоптанные, из толстой кожи, но не армейские. Выше — ноги в грязных портках, замызганный подол длинной, серой рубахи, кожаный пояс. И лицо. Широкое, обветренное, с маленькими, свиными глазками и щетиной в три дня. На лице — скучающая, тупая жестокость.

Мозг дал сбой. Это не террорист. Это даже не современный солдат. Это… словно со страниц учебника по истории. Средневековый реконструктор, который сильно перебрал.

Он ткнул носком сапога в мое плечо.

— Вставай, падаль. Отсыпался уже. Пора щи варить да дрова рубить.

Язык был ватным, во рту — вкус крови и пыли. Но протокол диктовал: в плену — максимально сохранять силы, оценивать, искать слабые места. Говорить минимум.

Я попытался приподняться на локтях. Тело отозвалось пронзительной болью. Не так, как после хорошей тренировки или даже ранения. Это была боль истощения, голода, общей разбитости. Мышцы, которые должны были быть стальным канатом, отзывались жидкой дрожью. Что, блять, с моим телом? Контузия? Обезвоживание?