Книга Либелломания, страница 99 – Н. Мар

— Ну, не пустят, так вернусь ни с чем. Попытка не пытка.

— Ты не похож на коммивояжёра. «Не пустят» на языке крименгана — это в лоб.

Нахель махнул и ушёл чинить тарталёт. Бритц задумчиво бродил по гроту: вытоптал на песке чёртову вилку, невозможный треугольник и начал невозможный куб, но запутался и бросил. А потом сел. Сидел, молча смотрел в туман. Достал сигарету, покрутил в пальцах и убрал в карман. И меня проняло:

— Ладно, пошли.

— Я тебя никуда не звал.

— Берега патрулируют. Ты слышал — им нужен диастимаг? Мне лучше прогуляться, чем тут отсвечивать пять часов. Логично?

— Логично. Но неразумно.

— Почему?

Он вздохнул и потёр грудь под ключицей, как будто от меня его дёргала невралгия.

— Потому что… Эмбер, потому что единственный из двадцати, кого ты цапнула, оказался не просто бумерангом, а с аллергией на твой яд. Потому что из двух тысяч кофеен Эксиполя ты выбрала именно эту, чтобы попробовать ботулатте. Потому что при вероятности в одну сотую тебе хватило одного раза с… ладно, в общем.

— Прости, одного раза с чем?

— Ни с чем! Тобой можно города брать: катапультировать в осаду и подождать, пока врагу просто не повезёт. Очевидно, ни логика, ни математика на тебя не распространяются.

Мои ногти врезались в ладони, а зубы в кончик языка, и колоссальным напряжением моей воли вихор Бритца на затылке остался при нём.

— Сам ты неудачник. Беспрецедентное предложение действует только пять секунд.

Кайнорт подождал ровно пять. Потом взглядом смахнул меня с пути, зашёл за валун и сел напротив пленника. На галечном берегу его действия напоминали хаотичную расправу, а теперь он собрался и сосредоточился. Зафиксировал цель. Я сглотнула комок, вспомнив, где и откуда я наблюдала эту битву множества граней одного конфликта. Сверху, с балки в бойлерной глобоворота на Кармине. Когда Бритц вот так же расслабленно говорил с папой, с Уитмасом, натянутым как струна. Во взгляде пленника, как тогда в папином, тоже чувствовался страх перед тем, кто прикидывается нейтралитетом. Они только начали, а меня уже парализовало.

— Как твоё имя?

— Гюэль.

— Значит, так. Гюэль. В общину мы идём — просто задавать вопросы. Если ты проведёшь нас, будешь свободен.

— Разбежались. У нас крысам, — он провёл большим пальцем поперёк горла.

— А тебе уже не всё равно?

Шчер замолчал и забился глубже между валунами. Эзер наклонился к самой щели, и его капюшон стал похож на змеиный, а голос ушёл в инфразвук:

— Пепел не лечит. И смерть не придёт на выручку. Такой простор для моей тёмной стороны. Ты никогда не мечтал о живой кукле, которую можно бесконечно мучить за все обиды, что причинили те, кто сильнее, умнее? Кукла страдает, но никогда не умрёт. Я просто разрежу тебя вдоль от подбородка до грудины и вытащу язык наружу, чтобы он свисал до пупа, — он показал, как в точности свисал бы, и керамбит оставил белый след на коже шчера. — И завяжу узлом. Это называют галстуком, но жертвы слишком быстро истекают кровью, и никто не успевает на бал. Только не ты, правда? А ещё за пять часов, пока я скучаю, можно снять с тебя кожу. Полосками толщиной с мои шнурки. Знаешь, дочка научила меня плести фенечки… ты не поверишь, это так увлека…

— Заткнись! Ты больной!

— Я исследователь, — похвастался он зубами стоимостью, должно быть, в миллион. — А если тебе отрезать голову, ты будешь носить её под мышкой?