Книга Либеллофобия, страница 84 – Н. Мар

— Сегодня спи долго, — бросил на ходу. — Утром будь готова.

Спи долго… Волкаш не шёл у меня из головы. Теперь вместо того, чтобы спать, я лежала и думала: почувствовал ли он рубцы на моих губах? Должно быть, да. Шрамы ещё кровоточили от неосторожного прикосновения. От его поцелуя — от моего первого поцелуя — запомнились только жжение и привкус сукровицы. Ночевать он так и не вернулся.

* * *

Утром меня растолкал Чпух:

— Эй. Вставай, шпионка. Проспала восемь часов кряду! Там Баушка Мац тебя зовёт.

Он мял какие-то тряпки в тентаклях.

— Вот, — кинул их на постель. — Баушка выторговала у дюнкеров паучий гардеробчик. Может, убили в нём кого. Не тушуйся, постирано!

Я вскочила и расправила вещи. Боже, какое чудо. Белоснежная блуза, всего-то ничего велика. Бурое пятнышко на воротнике едва заметно: Мац бережно выводила его. Холодной водой. И шёлковая иссиня-чёрная юбка в пол. Я выгнала Чпуха из землярки, заперлась и потратила целый час на песочные ванны и зубные порошки, чтобы привести себя в порядок. Такие шелка следовало надевать только на чистое тело. Только свежие локоны имели право ниспадать на плечи блузы. В этом наряде предстояло идти в наступление. Это был мой особенный мундир.

Позже в трейлере Баушка Мац качала головой и одобрительно цокала:

— Фигурка-то у тебя тощая, зато ножки ладные, длинные. А глазищи! Волосы только отрезать пришлось. Не сберегла, вываляла в саже. Ну ничего. И по плечи сойдёт.

— Нахваливаешь как товар с рынка невольников, — смутилась я. — Может, мне обратно в комбез?

— Глупая, ты должна быть чересчур хороша для солдатни. Тебе же в штабе нужно остаться, так? Надо понравиться старшим.

— Я не буду с ними спать.

— А тебе ещё никто и не предложит! — буркнула Мац. — Ишь замяукала. Вот солдаты уж точно затаскают по койкам, а офицер для красоты оставит. Бритц так вообще — минори. Эти со всякими не ложатся, много о себе мнят.

— Для красоты оставят? Баушка Мац, так ведь я уродина. На месте офицера я отправила бы такое рыло в свинарник, а не в штаб.

На этих словах даже в носу защипало.

— Ну-ка, подойди к свету.

Карминка взяла из бардачка какой-то бутылёк, смочила кусок марли и приложила к моей щеке. Корочка зашипела, но больно не было.

— Отёки спали, — бормотала Мац и отпихивала мою руку, настойчиво обрабатывая шрамы. — Большие синяки мы тебе вывели. И корки сейчас размягчим. Потом умоешься — я тебе настоящей воды плесну — и больше не будет кровить. Где уродина? Я тебя без шрамов не видала. Не знаю, может, ты красотою Пламию затмевала… тогда теперь-то уж, конечно, куда уж тебе до Пламии…

— Нет, не затмевала, — рассмеялась я.

Не стала больше ныть. Это уже звучало бы неблагодарно. За десять дней я одна извела здесь столько воды, сколько весь отряд тратил за месяц.

Мы ехали к эзерам на тропоцикле Волкаша. На двухколёсном самодельном звере, быстром, но оглушительном. Вечером он вывез нас к нужному месту. Туманной пустоши, где болото граничило с каменистыми гребнями и другим таким же болотом. Волкаш назвал это Кумачовой Вечью. Ветер швырял мои юбки, сыпалась кудрявая стружка: где-то над нами проплывала примёрзшая к сфере пилорама. Волкаш достал узкий чокер из серого металла. Подцепил невидимый крючок, чтобы раскрыть.

— Ошейник рабыни, не спрашивай, как достался, — сказал он и застегнул на мне чокер, сам морщась, будто от боли. — С этой минуты ты не сможешь превращаться. Только выпускать хелицеры.