Книга Либеллофобия, страница 18 – Н. Мар

— И ела мыло.

— Нам нельзя потерять ни балла из аттестата. Ты станешь клевреей примулы.

— Надеюсь, нет, — я знала, это расстроит маму. — Клеврее с мужчинами говорить нельзя, в город нельзя, штаны нельзя. За любой чих вычитают баллы и снижают курс шчерлинга её отшельфа к арахме. А статус примулы всё равно не светит, я же не маг.

— Клеврея — лучшее место, где может устроиться молодая шчера.

— Я буду делать роботов.

— Нет, Эмбер. Тебе нужна нормальная… реальная работа. Будешь помогать примуле по хозяйству и станешь престижной партией.

— Как ты?

— Как я, — мама расправила плечи.

Женщины-диастимаги, невзирая на конфессию, не могли заправлять отшельфом. Они занимали почётное место примулы — правой руки мужчины-мага. Часто эти двое становились супругами. Да что там, почти всегда. Но наш папа — в то время двухсотлетний бумеранг — предпочёл юную клеврею Амайю. Не диастимага, смертную. За красоту и не только. За то, что не опускала карих глаз при встрече, за то, что не доносила на других клеврей и за то, какою твёрдой была рука, когда мама забивала саранчу. Было отчаянно грустно всякий раз, как я замечала новую морщинку в сеточке у маминых глаз. И майор Хлой с порога записала её в смертные: между женщинами это уже бросалось в глаза. Только диастимаги жили вечно, вернее, до первого несчастного случая. Обычные шчеры неминуемо увядали, и, хотя папа никогда не посмел бы коснуться этой темы вслух… но они с мамой были тем букетом из калл и роз. Все знали, чья смерть разлучит их рано или поздно.

— Тогда ладно. Хочу быть как ты, — уже в полусне я решила отложить конфликт поколений до Урьюи. — Отменю тогда парикмахера на завтра, а так хотелось каре…

— Даже и думать не смей остригать волосы, поняла? Никогда. Что хочешь делай — а кудри не тронь. Одни твои локоны сводят с ума мужчин и женщин. Не знаю, в кого такие… Береги их.

Мама поцеловала мою пыльную макушку. Вот и всё, что я помню о начале войны.

Континент Рубигея больше не оправдывал своего имени. Пейзажи были черны, как замыслы убийцы. Минул почти месяц с начала войны, и густые травы Рубигеи иссохли без влаги. Стало так холодно. Вода так и не вернулась, крутилась ледяным куполом на хмуром небе. Пепел и сажа окутали пустырь ядовитым саваном.

Сквозь вихри золы и угольной пыли летел вампир, людоед, потрошитель. Осока шуршала, будто пучки её были раскрытыми древними книгами, и теперь мимо них, брошенных погибать, продирался разбойник. И пожелтевшие страницы рвались, шелестели под натиском бесстыжего вора. Травам осталось лишь перешёптываться. Сплетничать о метровых крыльях, которые их касались. Едва заметные, тонкие и узкие, крылья с трудом несли тугое полосатое тело. Ярко-рыжие линии на изогнутом брюхе сменяли чёрные. Воздух гудел так низко, что жужжания не было слышно. Только тревога и вибрирующий трепет наполняли пустошь. Мелюзга вроде брысок, брошмяков и брушканчиков разбегалась подыхать по норам.

Тонкая талия и шесть ног. Тёмные блестящие глаза. Острые жвала.

На валун в чахлом поле присел шершень. Как только крылья перестали разгонять пыль, их облепил жирный пепел. Передними лапами шершень захватил усы-антенны и остервенело потёр морду. Всё равно — ни зги. Клякса битума шлёпнулась на фасеты глаза. Ядерная зима превратила долину в пейзаж убитого горем пуантилиста.