Книга Железный Аспид. Мир, страница 67 – Н. Мар

— Он мертв, — произнес синтетик, не оборачиваясь.

— Как⁈ Но… — граф бросился к Аруске. — Но его тело, посмотрите…

Угольной корки, что сыпалась с худеньких плеч мальчика, не было. Его кожа стала точно такой, как у посла. Будто и не было ожогов.

— Присмотритесь, — и робот встал.

Алливеец откинул плед целиком, взял руку принца в свою. Тот не двигался. А глубоко под прозрачной кожей — прямо из тонкой косточки на запястье — пробивались нежные ростки. Граф упал на колени и, не выпуская руку мальчика, заплакал над его телом.

— Мне так жаль, — безжизненно произнес андроид, — Правда жаль, Канташ, хоть я и предрекал такой исход. Смерть ребенка всегда трагедия.

— Но что… почему? Почему так? Почему его тело излечилось, но он все-таки… умер?

— Поздно. Было слишком поздно для помощи вашей расе. Чем ближе вид к диастимагу, тем ближе к краю смерти он может подойти, чтобы его еще можно было вытащить. Алливейцы же далеки от меня. И принц был даже не на краю: вот уже который день он с него падал.

Облик мальчика менялся на глазах. Ростки вились под кожей, пробивались там, где тонко, становились крепче. Не было ничего страшнее этого, но и ничего естественнее.

— Выходит, и чудо не помогло, — прошептал граф.

— Лечебная диастимагия заставляет тело работать так, как для него лучше. Но для вас существует два вида жизни, и тело Аруски давно решило, что лучше для него — «перейти». Поэтому боты, что я в него запустил, увидели в нем не мальчика. А растение. И помогли ему умереть… так, как следовало.

Шиманай, о котором все забыли, решился подойти ближе:

— Ты стал еще прозрачнее, Эйден.

— Много сил потратил.

— Получается, Аруска был обречен, как только вернулся из похода? Как это возможно?

— В каждом организме есть своя программа, которая обеспечивает его выживание. Ты это знаешь. Если бы принц… вернее, его тело, хотело… черт… — Эйден путался от истощения, от своего провала. — Если бы в его программе не было смерти, он бы откликнулся на лечение иначе.

— Смерть в его программе?

— После злополучного похода мальчик выполнял новую программу. Сами того не понимая, все эти дети умерли задолго до появления симптомов. Они не противились ничему, кроме лечения, и не боролись ни за что, кроме смерти. Смерти по определенному древнему сценарию. И оттого все, что я сделал, это изменил его последнюю главу.

— Решающую для алливейцев, — произнес Канташ, поднимаясь с колен. Он уже взял себя в руки или талантливо изобразил это, как умеют только политики. — Глубоко поврежденные огнем, алливейцы не могут прорасти и гниют, сохнут, становясь трухой и пищей для чужих корней. Мы верим, что каждый, кто сумел прорасти, рождает новую душу вместе с новой жизнью… Может, это не так, но мы хотим в это верить и много лет продолжаем исследования. Можно сказать, вся флора Алливеи — наша боль и наша религия.

Шима коснулся дрожащих ростков на постели. На хрупких, еще белесых стеблях набухали почки листьев.

— Они всегда растут так стремительно? — удивился он.

— Нет! Это, кажется, Его Величество… — граф и сам был немало поражен такими скорыми переменами. Эйден кивнул:

— Диастимагия ускорила рост. Советую поместить его в более подходящие условия, чтобы корни могли питаться сами. С появлением цветков боты решат, что их миссия завершена, и мальчик… вернее, то, чем он станет, начнет расти, как обычно.