Книга Церковь Таможенного Союза, страница 98 – Юлия Зонис

Андрей заметил ее взгляд и прикрыл дыру рукой.

— Что ты ему сказал? – проскрипела Линда, массируя саднящее горло.

Он смерил ее неопределенным взглядом, чем-то похожим на недавний взгляд атланта. Узоры, цепочки символов у него на руках, на шее и на лице тоже никуда не делись, придавая эсбэшнику вид матерого японского якудза. Частично их скрывали кровавые разводы и пятна сажи.

— Сказал, – наконец ответил он, – что ты, а точнее, твое нынешнее тело беременно от него. И что, если он не отпустит Лео, я прикончу его потомство.

Она все-таки отшатнулась и прижала ладонь ко рту.

— Это правда?

— Что именно? Что ты беременна или что я готов был убить и тебя, и зародыш?

Ответить она не успела, потому что Леонид Варгас завозился и застонал. Эсбэшник подскочил к нему, опустился на колени, подсунул руку под голову.

— Andrés, – хрипло позвал Леонид, глядя в лицо брату. – Andrés, eres tú?^[12]

— Хороший вопрос, – медленно ответил Андрей.

Снова была ночь, и была весна, и она стояла на балконе Вилла Селесте с бокалом красного в руках. Предпраздничные приготовления в доме стихли. Андрес уснул в своей детской, бывшей детской Леонида, и наверняка ему снилась огромная пиньята, мыльные пузыри и хлопушки, но это завтра, все завтра. Сейчас время для нее и холодного ветра с реки. Она отхлебнула из бокала и поежилась. Перуанское «Вино Тинто», сухое и терпкое, с легким привкусом лайма и серы, обожгло гортань. Почему-то в Эквадоре виноградники не приживались, то ли климат, то ли почва, то ли насекомые-паразиты. Все время их что-то губило.

В парке Авентура за горой непрерывно гремело и многоцветно взрывалось – один из бесконечных местных фестивалей, названий которых она не могла запомнить. Ночами здесь как будто царил вечный праздник. Днем… тоже терпимо, хотя с каждым уходящим месяцем все хуже.

С реки снова подуло. Внизу хлопнули оконные ставни, и за их стуком Линда не расслышала шаги.

Он подошел сзади и накинул ей на плечи шаль. Черную, крупной вязки, все еще слабо пахнущую духами его матери.

— Прохладно, – сказал Леонид. – Пойдем в дом.

— Еще не время.

Она обернулась и, привстав на цыпочки, легонько поцеловала его в щеку.

— Налей и себе.

— Не хочется.

Леонид неловко потоптался по терракотовой плитке, которой недавно была облицована веранда, и глухо сказал:

— Ты ждешь, что он завтра приедет.

Линда криво улыбнулась. Их вечный разговор.

— Семь лет племяннику. Чем не повод. Энди тоже его ждет. Ты же знаешь, он сходит по нему с ума.

Леонид упрямо разглядывал плитку, как будто обнаружил в ее узоре что-то бесконечно интересное. Синие фонарики, горевшие в саду, подсвечивали его лицо снизу, и Линда заметила, как он изменился. Постарел, погрузнел. Резкие морщины залегли в углах рта. Морщины на лбу, у глаз. Возвращение далось ему нелегко. Или их брак. Или что? Трудно было лишиться Дара? По крайней мере, теперь она вольна думать об этом сколько угодно – подслушать ее он не мог.