Книга Церковь Таможенного Союза, страница 141 – Юлия Зонис

Психология дикаря – темные дебри. Тебе подают кубок с цецигу-тосом, а в нем оказывается хмельное вино, оставляющее во рту привкус болота. Так мне казалось первые дни. Так кажется вам сейчас. Вам приятно думать, что меня опоили. Или совратили – недаром белокожая дочь Бочул-хана, воплощение самой Матери Кобылиц, входила ночами в мою палатку. Вам кажется, что жаркие ночи на войлоках заставили меня совершить то, что я совершил. Слышал я и более экзотические версии. Кое-кто из вас полагает, что я пал жертвой ведьмовства. Будто старухи со смуглой сморщенной кожей, одетые в наряды из шкур, курили надо мной ветви иль-шису, и в тело мое вошел дух чигиру, Воителя Зла. Для тех, кто откровенно поклоняется бесам, кто возводит им храмы и приносит кровавые жертвы, очень подозрительное чистоплюйство. Даже если бы чигиру существовал, чем он хуже ваших демонов и богов? Это попросту глупо. Хотя, признаюсь, старухи со смуглой кожей действительно курили надо мной ароматные ветви иль-шису, Кустарника Забвения, – это было после третьего штурма, когда пуля раздробила мне бедро, а у моего фельдшера закончились препараты для анестезии. Надо было вытащить много обломков кости. Я поначалу не соглашался на все эти языческие манипуляции, но Бочул-хан уверил меня, что это обычная для его народа практика обезболивания. Так и оказалось. Я лежал на спине в фельдшерской палатке и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я видел сизый дым, клубами возносящийся к верхнему пологу, и я видел сквозь полог, я видел звездное небо и крутящиеся в нем созвездия – но ни замков Бездны, ни дворцов Эмпирей не видел я в этом небе… Так что, если вам приятно считать, что в меня вселился чигиру, пусть будет чигиру. Если вы предпочитаете версию с Ылдыз-наран, пусть будет Ылдыз. Я благодарен этой девочке. Любовь земных женщин – как отшлифованная драгоценность, помещенная под музейное стекло. В любви Ылдыз был степной ветер и вкус сквашенного кобыльего молока. Она стегала душу, как стебли нарын-травы стегают тело, когда мчишь сквозь заросли на спине шемшу. Наша любовь не знала охлаждения и пахла отчаянием, потому что осознавала свою краткость, и в то же время была вечной, как звездный свет или искорки костров, рассыпанные по равнинам. Один костер гаснет, но пламя вновь загорится – когда-нибудь, где-нибудь. Так и наша любовь. Я верю, что она вспыхнет еще раз на другом конце неба.

Так что не следует искать причину, по которой я присоединился к конникам Бочул-хана и выступил против вас. Вам приятней думать, что такая причина есть, – иначе придется допустить, что на моем месте мог бы оказаться любой из вас. Но я утешу вас. Это не так. На стоянках между конными переходами до вашей ставки в Эргале и потом, в промежутках между боями, я кое-что прочел. Моя история прихрамывает, но на ум приходят имена. Лоуренс Аравийский. Роман Унгерн. Отто фон Заубервальд – с ним меня сравнивают особенно часто, потому что нас разделяют всего пятьдесят лет. Верю, что он, как и я, смотрел в голубое небо и видел всадника, несущегося в пламени заката, между ночью и днем. Надеюсь, что мы встретимся с ним на небесном мосту, в коннице Ачируана.

В этом-то все и дело. В том, что Боги ваши есть боги гор, а не боги равнин, и ваши Князья Преисподней – всего лишь князья преисподней и не властны над равнинами. Две черты, две точки, между которыми лежит необъятная степь с несущимися по ней табунами Матери Кобылиц. Потому что мне претит фимиам ваших райских кущ и железная гарь Геенны. Потому что я хочу ощущать на лице вольный ветер, вдыхать запах конского пота и чувствовать, как ходят подо мной горячие бока идала. Потому что там, на вашей стороне неба, погружаются во мрак тюрьмы и храмы, города и кладбища. Там засыпают беспокойным сном наработавшиеся за день на заводах, и мать утыкает голову во влажную от слез подушку и погружается в сон, и наступает ночь.