Книга Большой проигрыш, страница 123 – Алексис Опсокополос

Когда мы подошли к до боли знакомой двери, к моему горлу подкатил комок. Вроде столько времени прошло, и всё давно перегорело, и родительский дом в целом уже не вызывал у меня никаких особо ярких эмоций, а вот дверь моей бывшей всколыхнула-таки волну воспоминаний, от которых перехватило дыхание.

Мама отворила дверь и жестом предложила мне войти в комнату первому. Я вошёл. И обомлел. Внутри всё было так, как в день моего отъезда — даже модели поездов на полке стояли так, как я их оставил два года и восемь месяцев назад.

— Но ты же говорила, что вы переделали эту комнату под изостудию Маши, — ошарашенно произнёс я.

— Отец сильно переживал, когда ты уехал, — сказала мама. — Ему было очень тяжело. Однажды я застала его выходящим из твоей комнаты. Он был подавлен и не заметил меня. И я решила, что должна ему помочь. Я подумала, что если ничего не будет напоминать Николаю о тебе, то ему станет легче. Мне и самой было тяжело, но я больше волновалась за отца. Ему было тяжелее, ведь ему приходилось, помимо расставания с тобой, переносить постоянные упрёки твоего деда. Тот был уверен, что ты получил человеческую ауру из-за того, что мы воспитывали тебя в недостаточно эльфийских традициях.

Мама вздохнула. Видно было, что ей очень тяжело говорить на эту тему. Она присела на кровать, немного помолчала и продолжила:

— Сейчас я понимаю, что надо было просто поговорить с Николаем, но тогда я не придумала ничего лучше, чем оградить отца от любых напоминаний о тебе. И я велела сделать в этой комнате изобразительную студию для Марии. Я была неправа, но тогда это казалось мне лучшим решением. Я любила твоего отца, сильно любила. И до сих пор его люблю.

Мама снова вздохнула, встала, подошла к стене и провела рукой по висевшей в рамке фотографии. На снимке были изображены мы с Андреем и Машей. Совсем ещё маленькие — мне на вид было лет шесть-семь.

— Но я не могла это всё уничтожить или выбросить, — сказала мама, указав рукой на полку с моими вещами и игрушками. — Я велела всё аккуратно собрать и сложить в отдельную комнату в подвале, опечатать и никого туда не пускать. А перед этим сама всё отфотографировала. И, как видишь, не зря — благодаря этим фотографиям, удалось восстановить твою комнату в прежнем виде. Только обои немного другие, но очень похожи.

— Если честно, я не заметил, что обои другие, — признался я. — Лишь сейчас, когда ты сказала, обратил на это внимание.

Я ещё раз внимательно оглядел комнату — в этот раз уже с учётом полученной информации и убедился, что ничего, кроме рисунка обоев, не изменилось. И, возможно, это даже хорошо, что обои поменялись, иначе было бы сложно поверить, что в течение двух лет в этой комнате располагалась изостудия. Не то чтобы я не верил маме — конечно же, верил, но очень уж это было невероятно.

— Уж сюрприз так сюрприз, — только и смог я сказать. — Спасибо, что ничего не выбросила!

Мама хотела что-то мне ответить, но то ли не смогла подобрать нужных слов, то ли ей было трудно говорить — так или иначе, она ничего не сказала, а по её щекам потекли слёзы.

— Ну ты чего? Всё хорошо, и все неприятности уже в прошлом, — сказал я. — А дальше будет только лучше.

Я обнял маму и почувствовал, что она начала всхлипывать. Это было очень необычное ощущение. Сотни раз в детстве, мама меня обнимала в этой комнате, а я всхлипывал или откровенно ревел, когда был маленьким. Обнимала и успокаивала. А теперь я успокаивал маму. Как же сильно всё переменилось за каких-то два с половиной года с небольшим.