Книга Эльфийский Петербург, страница 104 – Алексис Опсокополос

— Какой? — поинтересовался я.

— Не хочу тебя лишний раз пугать, сначала покопаюсь у Дроздова в голове как следует, не спеша, с зельями. Может, что и вытащу из самых дальних закутков его памяти. Дай мне дня два-три.

«А зачем тогда вообще было мне говорить про какой-то момент? — подумал я. — Чтобы я все эти три дня не спал?»

Но бабушке, разумеется, я ничего говорить не стал, а лишь пожелал ей спокойной ночи и покинул кабинет. Самому мне было не до сна, не стоило даже и пытаться идти в кровать, тем более я уже привык к часовому поясу Барселоны, а там ещё и десяти вечера не было. Я вышел на улицу, насколько мог, взял себя в руки, выбросил из головы самые глупые и тревожные мысли и отправился к источнику.

Три дня пролетели довольно быстро. Я решил, что терять время, просто ожидая новостей от бабушки — непозволительная роскошь, и с утра до вечера занимался с Дьянишем. Налегали мы как, как обычно, на ментальную магию, но, помимо этого, я попросил наставника позаниматься со мной карельским языком. Дьяниш охотно согласился.

К моему удивлению, знание в совершенстве двух языков: русского и немецкого ни на грамм не помогло в изучении карельского. Это был язык с абсолютно другим строем, с пятнадцатью падежами и лексикой, не имеющей почти ничего общего с русской или немецкой. Но выучить его стоило — в этом я ни капли не сомневался, ведь бабушка большую часть своих заклятий произносила на карельском. И ещё это было удобно во время спецопераций: Тойво и Дьяниш постоянно переходили на карельский, когда не хотели, чтобы противник понял, о чём эти эльфы говорят между собой.

Пока я занимался с наставником, бабушка возилась с Дроздовым. Все эти дни я не лез к ней с расспросами о том, как продвигается работа с адвокатом — знал: как только бабушке будет что мне сказать, она скажет. Мы встречались с ней в основном во время завтрака и обеда, и нам было о чём поговорить, кроме Дроздова.

На третий день за обедом, в самом конце трапезы, после разговора и моих успехах, а точнее, неуспехах в изучении карельского языка бабушка неожиданно сказала:

— Сегодня утром я закончила работать с Дроздовым.

Я тут же приготовился слушать новости, в глубине души надеясь, что они будут хорошими. Но бабушка не спешила делиться информацией, она выдержала небольшую паузу, и мне это не понравилось. Я поймал себя на мысли, что готовлюсь услышать что-то совсем плохое — например, что дед покончил с собой и отец об этом знает. Я занервничал, мне хотелось поторопить бабушку, но я не решился. Она же нахмурилась, развела руками и произнесла:

— Вынуждена признать, что у меня ничего не получилось.

Бабушка так подошла к тому, чтобы сообщить мне эту новость, что я, приготовившись к худшему, даже обрадовался такому результату, хотя, конечно же, радоваться здесь было нечему.

— Совсем ничего? — переспросил я на автомате, всё же мне не верилось, что для княгини Белозерской есть что-то невозможное.

— Сама не могу в это поверить, но вообще ничего, — ответила бабушка. — Либо он говорит правду, либо там настолько сильный менталист работал, что он не заблокировал, а просто стёр начисто все ненужные ему воспоминания Дроздова. Как я ни билась, ничего нового не услышала, кроме того, что он нам в первый день рассказал.