Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 76 – Татьяна Милях

[1] «Караси»— на старом жаргоне так называли неопытных, доверчивых игроков, которых легко «зажарить».

[2] Стряпчий— исторический термин, обозначающий чиновника, судебного поверенного. К XIX веку — частный поверенный (ходатай по делам), прообраз адвоката.

Пролетело лето, наступила осень, и, как только дороги начало подмораживать, на традиционную предрождественскую ярмарку в Москву потянулись обозы с товарами. Крупные торги продолжались долго, и шумная ярмарка превращалась в настоящее народное гулянье. Люди, наряжаясь в лучшие одежды, бродили по торговым рядам, желая произвести впечатление на знакомых и незнакомых сограждан. Ярмарка пестрела не только нарядами, хмурую серость поздней осени расцвечивали красочные вывески над лавками и лотками, а также аляповатые афиши заезжих лицедеев. Москвичи толпились у раскрашенных в яркие цвета цирковых балаганов и палаток кукольников, глазели на скоморохов, акробатов и медвежатников, забывая порой об осторожности.

Для обитателей Волчьей долины ярмарка была даром небес. Увлечённые представлением зеваки, глазеющие на товары ротозеи и торгующиеся у прилавка скупердяи становились лёгкой добычей для воровской братии.

Дарёна же сегодня пришла на торг скорее прогуляться и, заметив на сколоченном из нестроганых досок невысоком помосте двоих скоморохов, остановилась, желая послушать, чем же они так рассмешили публику.

Один — в огромной картонной шапке с павлиньим пером — изображал спесивого барина, а другой — в лохмотьях, с лицом, густо измазанным сажей, играл мужика крестьянина.

— Почто, вор, оброк не платишь?! — вопил «барин», замахнувшись надутым бычьим пузырём на холопа. — Почто брюхо у тебя круглое, а казна моя пуста?!

— Помилуй, батюшка! — завыл «мужик», падая на колени и ловко уворачиваясь от удара. — Брюхо-то от лебеды раздуло, а оброк твой я в землю закопал!

— В землю?! — скоморох-барин подпрыгнул на месте. — Показывай, где, шельма!

— Дык известно где, кормилец, — мужик похлопал себя по пустому карману штанов. — Глубже некуда! Там его мыши съели, да тебе, барину, поклониться велели!

Толпа взорвалась хохотом, а «Барин» в ярости начал колотить пузырём самого себя по лбу. Воспользовавшись моментом, «мужик» проворно выудил из-за пазухи «господина» длинную связку бутафорских колбасок и, подмигнув зрителям, нырнул под помост.

— Эх, Федька! — крикнул кто-то из толпы. — И сосиски съешь, и барина в дураках оставишь!

Посмеявшись вместе с толпой над забавным представлением, Дарёна направилась дальше, намереваясь прикупить леденцов для своих «заугольников».

За последний год она вытянулась и теперь выглядела чем-то средним между ребёнком и девушкой. Детская припухлость щёк ушла, обнажив острые скулы, а зелень её глаз стала глубже, словно затянутая ряской лесная вода. В них всё ещё читалась детская любознательность, но она то и дело перекрывалась холодным, расчётливым блеском. Ребёнок в ней ещё заглядывался на леденцы и ленты, но девушка уже прикидывала их цену, а хищница думала, как незаметно стянуть вещицу с прилавка. Этот взгляд, обрамлённый густыми тёмными ресницами, делал её лицо странным, почти магическим: слишком мудрым для ребёнка и слишком дерзким для приличной девицы.

Даже волосы её изменились: в полумраке кабаков они казались почти коричневыми, но на ярмарочном солнце вспыхивали медным, зазывным блеском. Это уже был не мягкий пух ребёнка, а корона будущей красавицы, которую она привыкла прятать под выцветшим платком, чтобы не привлекать внимание лишних глаз.