Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 163 – Татьяна Милях

— Хочу сказать, ваше природное обаяние куда изысканнее, а аромат фиалок, исходящий от вас, затмевает дыхание всех цветов в этом саду, — Пушнов церемонно поклонился, и Дарёна, вдохнув густую волну пудры для волос и тяжёлого мускуса, едва не поморщилась. Она терпеть не могла это душное светское сочетание, подсознательно предпочитая у мужчин более лёгкий, чистый аромат лимона или прохладной лаванды. Именно так всегда пахло от подполковника Крашевского... Но, продолжая игру, дама милостиво протянула руку для поцелуя.

— Сударь, ваша страсть к аллегориям делает честь вашему воображению, но, боюсь, вы путаете сад с театральными подмостками.

— Ничуть! Это лишь искренний порыв моей души! — пылко воскликнул Пушнов, прикладываясь губами к тонким пальчикам. Его прикосновение вновь вызвало у Дарьи острое желание залепить звонкую пощёчину по холёной щеке, но, сдержав порыв, она позволила кавалеру удерживать её ладонь на мгновение дольше положенного, подавая тем ложную надежду. Тут же взбодрившись, щёголь доверительно зашептал: — Москва вовсю обсуждает ваше затворничество, ваше сиятельство. Говорят, вы ищете утешения в философии? — он многозначительно указал глазами на книгу. — Но позвольте заметить: Платон не согреет сердце прохладным вечером, а Руссо лишь научит вас страдать по вымышленным идеалам. Неужели вы решили наказать свет своим отсутствием?

— Свет, сударь, — это капризное дитя, — медленно закрыв веер, Дарёна слегка коснулась им своего подбородка[2]*, что на тайном языке флирта означало: «Я вам не верю, но мне любопытно». Заметив, как на лице собеседника на миг отразилась досада от её холодности, она сделала небольшую паузу и печально вздохнула. — Свет забывает о тех, кто ушёл, прежде чем высохнут чернила на пригласительных билетах. А что до философии... Она даёт то, чего лишён ваш «свет»… тишину. В ней хотя бы не слышно фальшивых клятв.

— Вы раните меня в самое сердце! — с деланным вздохом воскликнул Пушнов и, нарушая границы дозволенного пространства, сделал шаг ближе. — Мои клятвы так же искренни, как этот закат. Я готов стать вашим личным философом, если вы позволите мне доказать, что живая жизнь прекраснее книг.

— Вы? Философом? — глядя ему прямо в глаза, Дарёна слегка улыбнулась и, окинув насмешливым взглядом его безупречный наряд, проговорила: — Боюсь, ваш Диоген предпочёл бы бочке изысканный погреб, а истину искал бы исключительно на дне бокала с шампанским. Полноте, сударь. Вы ведь здесь не ради истины, а ради победы. И, признаться, ваша тактика сегодня... Хм... Достаточно предсказуема.

Застигнутый врасплох её прямотой, Пушнов на мгновение замер. Однако, не теряя самообладания, он тут же сбросил маску утончённого страдальца и обезоруживающе улыбнулся:

— Предсказуема? Что ж... — кавалер игриво повёл бровями, принимая новые правила игры. — В таком случае мне придётся сменить тактику. Раз артиллерия комплиментов не пробила стену вашей иронии, я безоговорочно сдаюсь на милость победителя. Но разве поверженный враг не заслуживает хотя бы короткого перемирия и прогулки до пруда? — он заискивающе заглянул даме в глаза.

— Сдаётесь? Как это по-мужски… Поспешно объявить о поражении, дабы выторговать себе новые привилегии. Что ж, ведите, сударь. Но предупреждаю: я слишком хорошо знаю финал этой пьесы, — Дарёна раскрыла веер и сделала лёгкое, едва заметное движение в сторону аллеи, ведущей к воде. Этим жестом она без слов дала понять, что его напор ничуть не нарушает её душевного равновесия.