Книга Призраки и пулеметы, страница 23 – Александр Бачило, Шимун Врочек, Александр Шакилов, и др.

Люди наступали и наступали, и вот на освещенный окном соседнего дома пятачок вышла булочница Мэри. Ее пухлые щеки обвисли, нос заострился, глаза смотрели сквозь нас, и я понял, что любые слова тут бессмысленны – это уже не те люди, которых мы знали. Они превратились в свору псов, почуявших лисицу, в стаю воробьев, нападающую на разноцветную канарейку, в которой видят чужака, и ведет их не собственный разум, а рука кукловода. Позади них выделялся человек в плаще, и казалось, что только он – настоящий.

— Миссис Виллер! Вы живы? С вами все в порядке? – кричала Рита, захлебываясь рыданиями.

— Спрячься, – велел я девочке, уверенный, что на нее горожане нападать не станут, и скомандовал своим женщинам: – Бежим!

Мы мчались, не разбирая дороги. Дорога, поворот, проулок, еще поворот. Вроде бы, мы оторвались от погони, и я остановился, упершись руками в колени. Марта уселась на порог дома, хозяева которого уже спали, и закашлялась.

Когда я отдышался и встал, с глаз моих вдруг как будто сорвали плёнку, и взору предстала иная картина. Я услышал, как поскрипывают, остывая, кровли. Уловил ритмичное дыхание чердаков и подвалов – выдох – вдох – выдох. Процокала когтями по асфальту собака, повернула голову, скользнула взглядом по гладкой стене, от которой, как лоскут кожи, отделилась штукатурка. Я увидел не глазами – внутренним зрением, – как статуи на набережной поворачивают головы, мигают тяжелыми веками и зеленоватая бронза губ растягивается в улыбках…

Город предстал предо мной исполинским каменным големом с артериями дорог, по которым движутся омнибусы с экипажами; с каменными кишками подворотен, готовыми поглотить нас, а утром выплюнуть перемолотые обескровленные тела. Мой любимый город, частью которого я перестал быть.

Дома надвигались со всех сторон. Как по команде, загорелись глаза их окон, плотоядно заклацали двери подъездов. Из зевов подворотен, из отверстых ртов дверей к середине улицы стали стягиваться силуэты – сутулые, с руками, по-обезьяньи опущенными к земле. Мои добропорядочные, мои богобоязненные соотечественники…

Мы снова побежали. Дыхания не хватало, пульс зашкаливал, мы ныряли в переулки, кружили по площадям и повсюду наталкивались на обезличенных горожан. Марта держалась из последних сил. Благо, что Элис не уставала. Бедная моя девочка, она с самого начала знала, что так все и будет.

— Нашшшшшшшшш… нашшшшшш, – шелестели песком речные волны.

— Нашшшш… нашшшш, – шевелил ветер старые газеты и конфетные обертки.

Лица. Маски. Окна. Газовые фонари. Всё перемешалось и, кружась, мчалось по пятам. Мне казалось, что я несусь по кругу, пока не уперся в тупик.

Стая напирала. Люди шли плечом к плечу, одинаково равнодушные и целеустремленные. Нет, это уже не люди – выпотрошенные туши, и это не тени за ними тянутся – выпущенные кишки. Я завертел головой: глухая стена, к которой прижалась Марта, беззвучно читающая молитву, мусорная бочка и высоко – подоконник трехэтажного богатого дома со стрельчатыми арками, балконами и гипсовыми херувимами.

— Стой, стой, – на разный лад зашелестели сотни голосов.

— Катитесь к дьяволу! – прохрипел я, сжал зубы и метнулся к мусорному баку. Побалансировал на краю, ухватился кончиками пальцев за карниз и вскарабкался, извиваясь и помогая себе ногами. Потом протянул руку Марте и Элис.