Книга Хозяин ветра, страница 61 – Мария Семенова, Анна Евгеньевна Гурова

Нойда задумчиво кивнул:

— Что за колыбельную ты пела?

— А это меня Дарьяна научила. Тути-тути линду…

Нойда вскинул руку, останавливая ее:

— Ты понимаешь, что поешь?

Молодка испуганно помотала головой.

— Стало быть, тебе дали заклинание, и ты просто начала его петь? О боги… Эта ваша Дарьяна – словенка?

— Да, – удивленно ответили оба разом.

— Тогда и вовсе чуднó. Ладно, ступайте восвояси. Я попробую помочь вашей беде.

— А…

— Куклу оставьте.

Пара, оглядываясь, медленно удалилась в сторону деревни. Нойда дождался, когда они исчезнут из виду, навалил в костер хвороста и, едва тот разгорелся поярче, бросил безликую в огонь.

— Уходи, – прошептал он, – а как дело не сделано, так и платы тебе не будет.

«Слава богам, что Тихомира не успела допеть!»

Так-то ворожба с помощью куклы-младенца нойде была хорошо знакома. К ней любили прибегать деревенские ведьмы, и у словен, и у чуди. Создавалась кукла – непременно без лица, чтобы не вселился злой дух, – и мать, напевая колыбельную, начинала звать своего младенца. Того самого, что заплутал и не мог найти к ней путь. Считалось, что на материнский голос нерожденная душа непременно придет.

Словом, ворожба была самая обыкновенная. Но вот плата…

И вновь черная бездонная яма у груди женщины привиделась нойде.

«Такой завет люди с богами заключать не должны, – думал он, глядя, как чернеет и корчится в пламени колдовская кукла. – Ужасный завет!»

Люди порой заключали такую сделку от полного отчаяния. Или, очень редко, от великой любви.

Вархо тоже мог бы кое-что об этом рассказать…

«Неужто эти двое были готовы на все ради ребенка? – размышлял нойда. – Не-ет, сдается мне, им просто не рассказали о плате. Какой же изверг подсунул им куклу, не объяснив, чего она будет им стоить?»

По крайней мере, на этот вопрос у него был ответ.

Ведьма была довольно молода. Одевалась по-девичьи, русых волос не покрывала, хотя на вид ей было лет двадцать пять. В таком возрасте уже не сватали – для брака Дарьяна была безнадежным перестарком. Но, судя по всему, замуж и не стремилась.

Нойда смотрел на нее с любопытством. Он таких женщин прежде не видал. Обыкновенно на девку или бабу взглянешь, и сразу все с ней ясно: из какого рода, замужем или нет, кто муж, сколько детей, здорова ли, что у нее на уме, с чем пришла к ведуну… Эта же – непонятная. Глядит в упор, лицо дерзкое, красивое. Взгляд жесткий, не девичий вовсе. Глаза яркие, холодные, голубые с темными ободками. Такие глаза у словен звались рысьими. И считались очень привлекательными – если парню достались.

Изба Дарьяны стояла на отшибе, как и положено дому ведуньи. Хозяйство небедное, благоустроенное, как, впрочем, у всех в Щеглицах. Нойда невольно обежал взглядом стены, оглядел полки. Сколько всего насушено, наварено… Когда только успела эта молоденькая еще, в сущности, девица?

Ведунья заметила его взгляд, усмехнулась.

— Это тетушка Мизга всю жизнь собирала, – объяснила она. – Она меня по тринадцатой моей весне взяла в ученицы. Я сиротой осталась, а Мизга была мне дальней родней. Но я и так с самого раннего детства к ворожбе тянулась. Вот так все одно к одному сложилось…

— А где сейчас твоя почтенная наставница? – спросил нойда.

— Умерла прошлой весной… Внезапно, никто не ожидал. Все сперва дивились, а потом уж не до того стало. Знаешь, верно, что у нас в Щеглицах творится? Это порча. Скоро дознаюсь, кто напустил.