Книга Игла из серебра, страница 28 – Яна Лехчина

Но выбора не было. Либо попытаться, либо окончательно увязнуть в своём горе.

На следующем привале, когда только отбушевала настоящая летняя гроза, Ольжана высунулась из кибитки и вдохнула сырой и свежий травяной запах. Над холмами ползли серые тучи, и между ними несмело проглядывало чистое голубое небо.

Земля размокла, и Лале решил не разводить костёр в грязи. Он ухаживал за Сэдемеей – распрягал её, кормил, вычёсывал ей гриву, – и когда топтался у кибитки, то и дело бросал взгляды на Ольжану. Может, думала Ольжана, он тоже привык к ней настолько, что чувствовал себя одиноким без их бесед.

Жалости к нему не было. Хотя следовало вспоминать о том прежнем Лале, которого она любила, – чтобы казаться правдоподобной. Ольжана велела себе: пробуй. И прочистила горло.

— Лале, – позвала она сухо. – Вы говорили: если я захочу вас слушать, вы расскажете мне больше обо всём, что… – Помедлила. – Привело вас к тому, что случилось.

Лале встретился с ней глазами.

Ольжана потупила взгляд. Расправила складку на юбке.

— Я… – Запнулась. – Я уже давно наедине со своими мыслями. – Она заставила себя посмотреть на него. – Думаю, я готова вас выслушать.

Лицо Лале только что было сосредоточенно-удивлённым – но тут же смягчилось. Будто оплавился внешний слой из воска, растёкся в стороны.

«Он надеялся на это, – поняла Ольжана. – Он хотел, чтобы всё произошло именно так».

Она подняла руку – подожди, мол.

— Прежде я должна сказать… Я могу понять, почему ты поступил так с Йоваром.

Ольжана давно не плакала по-настоящему и думала, что ей будет непросто вызвать у себя слёзы. Однако всё получилось: в горле запершило, а глаза подёрнуло мутной пеленой.

— …Но я не понимаю, почему ты поступил так со мной.

И разрыдалась.

Наверное, она и сама нуждалась в этом. Захотелось, чтобы через плач вышло всё, что она пережила за последнее время, – страх, разочарование и одиночество, и пусть бы ради этого пришлось лишиться всей воды в теле. Тогда бы Ольжана стала сухой, как лист, ну и что с того? Хуже не будет.

Раздался чавкающий звук грязи. Притворись, велела себе Ольжана, будто сейчас Лале – тот, что был раньше; если она хочет узнать больше, её разум должен быть холодным, а сердце – послушным. И она заставила себя не отшатнуться, когда Лале приблизился к ней.

— Ольжана…

Она сидела на краю кибитки, как большая тряпичная кукла, – безвольная и наверняка покрасневшая от рыданий. Лале помедлил и осторожно сжал её плечи. Вырываться она не стала.

— Ольжана, – повторил Лале.

А потом – пара каких-то жалких мгновений, и лицо Ольжаны уже утыкалось в его подрясник, и Лале рассеянно гладил её по волосам.

— Я никогда не хотел, чтобы всё это происходило с вами, – говорил Лале тихо, а Ольжана думала: что ж… Положа руку на сердце, в этот раз даже можно было не стараться. – И я не лгал, когда говорил вам, что вы мне дороги.

Она отодвинулась и вытерла нос тыльной стороной ладони. Вообще-то она уже это слышала, но сейчас ей не стоило выказывать раздражение.

— Разумеется. – Скривилась. («Также нельзя делать вид, что она сразу же ему всё простила – не поверит»). – Ну так что?

Лале кивком указал на кибитку.

— Давайте сядем внутри.

Конечно, подумала Ольжана ядовито. Они ведь теперь не боялись чудовища и могли позволить себе долгий отдых, – но молча продвинулась дальше по лавке.