Книга Запомни меня такой… А это зависит от того… И этим всё сказано. Пришвартоваться в тихой гавани, страница 63 – Ирма Гринёва

Анхелика даже глаза боялась поднять от пола, даже голову в его сторону повернуть – а, вдруг, он это не он вовсе? Вдруг её зрение подводит, и она принимает желаемое за действительное? Анхелика осторожно потянула носом, чтобы попытаться почувствовать его запах, так отчётливо преследовавший её почти каждую ночь: смесь моря и мужского пота. Но… ничего знакомого не учуяла, всё перебивал запах духов. Тогда она решила положиться на слух и спросила первое, что пришло ей в голову, чтобы услышать его голос:

— Доминго видел… (она запнулась, не сразу решив, говорить с ним на «Вы» или на «ты») Вашу казнь своими глазами.

— Меня подменили в камере на труп какого-то бедолаги, – ответил сухо Френсис, которого резануло это «Вы», пожав плечами, – Во время казни я уже был далеко от виселицы…

Для Френсиса собственное спасение было также из разряда чудес, как и для Анхелики. Рассчитывать на чью-то помощь извне не приходилось. Иллюзий насчёт того, что передача своих богатств властям Испании, спасёт его от виселицы, он не строил, а потому стойко переносил все пытки, которыми его подвергали пыточных дел мастера. Принимал муки тела лишь как малую толику искупления своей вины. Нет, не вины за своё пиратское занятие, а вины за гибель своих людей. Ведь как ни крути, его братья погибли из-за него. После бегства Анхелики, он как с катушек слетел. Нет-нет, она ни в чём не виновата. Разве можно заставить сердце полюбить? Разве может быть виноват тот, кого любят, что он не полюбил в ответ? Чтобы заглушить боль потери, ему надо было постоянно чем-то занимать мысли, и он изменил своим правилам осторожно выбирать цель и тщательно готовиться к каждому нападению. Не успев толком разобрать награбленное с одного судна, его команда тут же нападала на первое подвернувшееся. Он как будто был беспробудно пьян. И, если говорить честно, то почти так оно и было. Когда-нибудь это неизбежно должно было закончиться трагедией. Так и случилось в конце концов. И так фарт длился слишком долго – целый год. Его пройдохи дрались до последнего, понимая, что лучше погибнуть в бою, чем на виселице. И почти все погибли. Схватили только тех, кто был без сознания, в том числе и главаря…

Пребывание в тюрьме слилось в одну нескончаемую боль. Но в какой-то момент (Френсис не сразу обратил на это внимание), характер пыток изменился. Боли они почти не причиняли, больше отражались на внешности, чем затрагивали внутренности. Сон в тюрьме был кратким мигом блаженства, и Френсис научился проваливаться в него без сновидений сразу же, как только его тело кидали в камеру после истязаний. И вот в один прекрасный момент он очнулся не у себя в камере, а в какой-то незнакомой комнате, и не на полу, а на самой настоящей кровати. Либо это сон, либо это смерть – подумал он. Первое – плохо, после счастливого сна действительность будет казаться ещё горше, а второе – хорошо, значит, его земные муки уже закончились.

Но это оказались не сон и не смерть, а чудесная действительность! Герцог К. не стал вдаваться в подробности, как он вытащил Френсиса из тюрьмы. Лишь бросил вскользь, что нет на этом свете почти ничего, что нельзя было бы уладить с помощью денег…

— А как Вы очутились в Толедо? – уже смело заглядывая Френсису в глаза, спросила Анхелика.