Онлайн книга «Запретная любовь»
|
— Мадемуазель! Вы меня больше не любите? Видите, Вы не отвечаете. Она встала со стула и села на диван рядом с мадемуазель Де Куртон: — Мадемуазель! Когда мы начнём занятия? Разве жаркая погода не закончилась? Знаете, как мне надоело безделье? Сейчас я хочу, чтобы мы учились и учились с утра до вечера в нашей комнате. Пусть учёба никогда не кончается. * * * У Нихаль появился интерес к тому, чтобы уединяться, искать укромные уголки, находить дела, которые давали бы возможность несколько часов не выходить из комнаты. Это проявлялось, когда отец был дома. После его ухода Нихаль становилась прежним непоседливым ребёнком, гуляла по дому и не отходила от Бихтер. Ненависть к этому браку Нихаль странным образом сосредоточила на отце и не допускала холодности в отношении Бихтер. С того дня она избегала отца, словно в уединении её крошечная душа искала отмщения предательству обманувшего её сердца. Она больше не ходила по утрам в комнату отца, чтобы поднять его с постели. Шутки по утрам полностью прекратились. Пока Бюлент спал, Нихаль просыпалась, обувала тапочки на босу ногу, тихонько шла в комнату отца, где обычно находила того ещё в постели. Нихаль придумывала разные шалости, пока отец специально не хотел вставать. Когда она была ребёнком и не понимала, что такое близорукость и почему отцу нужно носить очки, то однажды сказала, когда он ещё не встал с постели: «Настало утро, посмотрите на солнце… Или Вы не видите? Принести очки?» Наверное, в тот день она сказала это всерьёз. Но потом это стало шуткой, повторявшейся почти каждый день. Нихаль то и дело брала очки, держала их перед глазами отца и говорила: «Смотрите, теперь Вы видите солнце?», а Аднан Бей хохотал и вставал с постели. Затем Нихаль начинала оказывать мелкие услуги: держала отцовское полотенце, открывала крышку коробочки с зубной пастой, нажимала на грушу флакона с сиреневой водой и орошала ароматным дождём каштановые с проседью волосы Аднан Бея. Все действия сопровождались нескончаемыми шутками и смехом. Главной игрой было то, что во время утренних услуг Нихаль звалась Первин! Нихаль поджимала губы, старалась не смеяться, важно держала голову, становилась маленькой Первин, отзывалась на имя Первин, прислуживала под именем Первин, потом вдруг с раскатистым смехом вместо Первин выглядывало весёлое лицо Нихаль, она обнимала худыми руками шею отца и торопилась поцелуем обозначить себя, словно боялась так и остаться Первин. Иногда Аднан Бей сердился на Первин, сердито фыркал с кислой миной: «Первин! Девчонка, почему ты не почистила мыльницу, разве я не говорил тебе? Что теперь с тобой делать? Говори! За уши выдрать? Или отхлестать по губам?» Аднан Бей так хорошо изображал гнев, что изумлённая, почти испуганная Нихаль внезапно терялась, когда слушала его, забывала, что это игра, то ли она чувствовала жалость по отношению к воображаемой Первин, то ли её тонкая душа не могла выдержать, чтобы в игре в шутку драли за уши и хлестали по губам, но она вдруг прижималась к отцу и прерывисто смеялась, чтобы нарушить серьёзность игры. А однажды она и засмеялась, и заплакала. Теперь среди этих шуток неведомо как появилось дверь, которую заперли и потеряли ключ. Ох! Эта дверь… Её установили как холодный могильный камень. Если бы между ней и отцом не построили стену, может быть, она простила бы этот брак. |