Книга И это пройдет…, страница 172 – Вера Чистякова

В комнате повисла тишина. Миша отставил компьютер, с недоумением посмотрел на Миру.

— Во как, интересное заявление, — озадаченно произнес он, — что вдруг?

— Да так уж, тяжело мне и работать, и за тобой ухаживать, и домом заниматься, — ответила Мира.

— А это как же? — кивнув на ее живот, спросил он.

— Ну если ты в отношении своего ребенка используешь формулировку это, то какая разница? — рассудительно ответила она. — Я как-нибудь сама справлюсь.

— Это из-за свадьбы, да? — часто моргая, спросил Миша.

— Нет, давай не будем выяснять, почему да от чего? — садясь на стул, ответила Мира.

— Нет уж, ты скажи, очень хочется знать, что же это изменилось с Нового года, — недовольно пробурчал парень.

— Ну хорошо, я устала от тебя. От твоего бездействия, от равнодушия. Мне нужен мужчина, с которым я буду вместе, а не которого мне придется тащить на себе, — выпалила она.

— А я тебя не просил меня тащить, и, честно говоря, до того, как мы съехались, прекрасно справлялся с жизнью в одиночестве. Я учусь, работаю, чего еще надо? Извини пожалуйста, что у меня в семье нет плотников, что я ни разу карниз не вешал, плинтус не прибивал, бачок сливной не чинил! Но мне до тебя все это никогда и не требовалось. А потом ты меня еще и перед фактом поставила: «Ребенок, та-дам!» Не до фига ли ты всего хочешь? — возмутился Миша.

— Вот на этой прекрасной ноте, я предлагаю и закончить, — остановила его речевой поток Мира, — мне, кажется, что этого вполне достаточно, — девушка сама себе удивлялась, она много раз представляла, как может пройти разговор. Боялась, что начнет плакать, что ей будет пронзительно больно. Но кроме отупения и онемения кончиков пальцев она ничего не чувствовала.

— Да пожалуйста, — фыркнул он, — решила уходить- иди, кто же против?

— Чудненько, — сказала она, — ключи я на полке положу.

С этими словами она поднялась на ватные, припухшие ноги, взяла сумку и вышла в коридор. Ожидала ли она от него другой реакции? Определенно- да. Где-то в глубине души жила надежда, что он любит ее, и захочет что-то поменять. Но теперь, услышав ворох его претензий, девушка осознала, что поступает правильно. Потратить жизнь на человека, который не испытывает к ней даже благодарности, она готова не была.

* * *

Кроваво-красная зловещая луна поднялась на небо огромным диском. Дорога тонула во мраке наступающей ночи, только фары разрезали это плотное покрывало. Аня смотрела в окно, ее руки и ноги были ледяными. Весь день она ощущала себя так, будто умирает. Ее нежелание ехать в Аушвиц было небезосновательным. Война и зверства, связанные с ней, впились в сознание словно клещи. В салоне автобуса стояла тишина, кто-то спал, кто-то молча смотрел в окно. «Смогу ли я когда-нибудь улыбаться снова?» — подумала Аня. После того, как она увидела 500 га, предназначенных для умерщвления людей, жизнь замерла, остановилась. Как это возможно? Она поежилась, перед глазами предстала арка с надписью «Arbeit macht frei»^[41]. Девушке казалось удивительным, что эта фраза является названием одного из трудов немецкого филолога Георга Антона Лоренца Дифенбаха. Мог ли он предположить, что слова, сложенные им, когда-то станут символом смертельного ужаса и безысходности? Выражение было задумано, как аллюзия на средневековый обычай «Stadtluft macht frei»^[42], по нему крепостные крестьяне, прожившие долгое время в городах, становились свободными. Но через 60 лет чей-то пытливый ум вложил в воздух свободы совсем другой смысл.