Книга Жизнь моя, страница 88 – Мишель Пейвер

Четыре недели спустя он еще чувствовал масляную горечь дыма и этот сладковатый липкий привкус. Этот запах. Он впивался в одежду, волосы, в кожу и в память. От него никогда не избавиться.

И вот теперь Моджи с по-детски легкомысленным самомнением верит, что она убила своего брата. Она была зла на него, и — он умер. Поэтому она — убийца.

Он встал, чувствуя себя большим, неуклюжим и бесполезным.

Майлз попросил Патрика присмотреть за его маленькой сестренкой. Все, чего он достиг, так это того, что она оказалась в удачном месте, чтобы наблюдать, как ее брат свалился в ущелье и сгорел.

Он медленно спустился по лестнице, чувствуя вокруг себя сжимающее чувство вины. Оно было как смирительная рубашка, от которой тоже не избавиться.

* * *

После того как Патрик ушел, Моджи снова поставила джип на утес и начала все сначала.

Синди-блондинка за рулем была братом, а Синди-шатенка — младшей сестрой. Она была спасительницей, которая говорила только приятные вещи о брате, и открывала ворота, чтобы джип мог спуститься по холму, вместо того чтобы двигаться назад.

Патрик говорил, что дурные мысли не могут принести вред, но Патрик ошибался. Она знала лучше. У нее была стычка с братом. Она желала, чтобы он полез на ворота и упал и, может быть, ушиб коленку — так, чтобы все посмеялись над ним для разнообразия. И вот что получилось!

Внизу, на улице, хлопнула дверца машины. Синди-блондинка дала испуганный старт. Она не могла выносить этот звук. Она прижала кулак к груди и подождала, когда замедлятся удары.

Когда стук сердца стал медленнее, она начала сначала. Сестра, брат и джип.

И воспоминания, но уже другие.

Сестра думает только приятные вещи.

Спасительница и Открывательница ворот.

— Несомненно, вы сочтете меня старомодной, — заметила Эвелин Хант, заплетая волосы Антонии в элегантную французскую косичку, — но полагаю, что старые традиции действительно имели смысл. Во времена моей матери, если кто-то умирал, носили траур. Существовала масса сложных правил о том, что допустимо и что недопустимо в эти дни, и все непременно придерживались их. Конечно, целью было занять каждого после смерти, но и не только это. Траурные одежды имеют смысл. Они дают понять людям, что человек переживает. Людям на улице, в магазинах, знакомым. Это гораздо добрее по отношению к тем, кто понес утрату, и гораздо меньше смущает остальных. В наши дни есть ленты на любой случай, ведь так? Все эти милые ленточки для СПИДа, рака груди и прочего — но нет ничего для простого траура. Простой траур. Траур по Майлзу. Звучит странно. И совсем не просто.

Антония сидела за туалетным столиком в своей комнате на Монпелье-стрит и смотрела на отражение матери, пока та закрепляла косичку внизу. В эти дни ей не давались простейшие вещи. Она чувствовала себя оцепенелой и слегка больной. И все время безучастной.

Но более глубокие чувства — такие, как горе, жалость и грусть, — уклонялись от нее. Она не могла ощутить их. Она не могла даже плакать. Как будто она была лунатиком.

Хотя удивительно было, что она вообще могла что-то чувствовать. Например, ощущение комфорта, будучи под опекой своей матери.

Эвелин Хант прилетела на следующий день после трагедии и взяла все в свои руки. Она свернула раскопки, выплатила компенсацию смущенному и потрясенному Саймону и подыскала ему жилье в Париже у своих друзей. Затем она закрыла мельницу и живо отправила мужа с дочерью домой. Антонию она взяла с собой в Саффолк, доктора Ханта послала к Каролине в Глочестершир, где он и пребывал до, во время и после отставки с факультета.