Книга Жизнь моя, страница 215 – Мишель Пейвер

К ее тревоге, он покачал головой.

— Я не желаю знать. Это больше неважно, это…

— Это важно, — настаивала она, — я пыталась сказать тебе раньше, но…

— Я знаю, я отослал назад твое письмо. Прости. Это было неправильно.

Она отмахнулась.

— Я не могу не сказать тебе, Кассий. Другой возможности у нас не будет, а ты… ты должен знать. Не ради меня, ради себя…

Он озадаченно наблюдал, как она подошла к двери и тихо позвала Фенио. Через несколько секунд раб явился, мягко подталкивая впереди себя мальчика. Потом старый критянин ушел нести дежурство на улице.

Тацита отвернулась от Гая, который стал неподвижен. Она положила руки на плечи мальчика и просто сказала:

— Это мой сын Титус.

Титус бесстрашно вышел вперед, простер руки и поблагодарил генерала за спасение их жизней.

Гай не двигался. Он стоял, опустив руки, глядя в лицо двенадцатилетнего мальчишки, в его необыкновенные серые глаза — его собственные глаза! — глядящие на него.

Потом он поднял голову и посмотрел на нее поверх темных взъерошенных кудрей сына. Его губы приоткрылись, но слова не шли… Он откашлялся. Начал снова.

— Почему… почему ты мне не сказала?

Она облизнула губы.

— Как я могла? Ты попытался бы меня остановить. Ты бы дал себя убить.

Она наблюдала, как он принимает эту правду, как и правду того, о чем она умолчала. Если бы ее отец узнал, что она, его единственная дочь, носит под сердцем ребенка провинциального офицера, он убил бы и ее тоже.

— И ты никогда не догадывался? — спросила она.

Он ошеломленно покачал головой.

— Иногда мне приходило в голову, конечно, Но я думал… я думал, я бы узнал. Я думал, такие вещи можно почувствовать. Каким-то образом.

Ее глубоко задело проявление невежества у такого умного человека.

Титус переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что происходит, и хмурясь, потому что ничего не понимал. Он выглядел точно как Гай, когда злится. Та же оттопыренная нижняя губа, те же сдвинутые прямые брови.

— Оставив меня, — медленно произнес Гай, — ты спасла мою жизнь. И свою. И его. Все три наши жизни. — Он помолчал немного. — А я думал, ты была малодушной! Что ты оставила меня под принуждением.

Тяжелой походкой он подошел к стулу и сел, вытянув перед собой больную ногу. Заинтригованный, Титус спросил:

— Ты ранен, господин?

Гай посмотрел на него.

— Давно.

— Болит?

— Временами… Подойди ближе… Титус.

Титус приблизился.

Гай взял руку мальчика в свою руку. Хмурясь, он держал ее, изучая, словно экзотическую хрупкую вещь, которая должна остаться в его памяти. Наконец он сказал:

— Титус, твои пальцы в пятнах от чернил.

Титус слегка улыбнулся.

— Как и у тебя, господин.

— Да. Я писал допоздна.

— Везет тебе, господин. Моя мать не дает мне сидеть допоздна.

Гай не выпускал руку мальчика.

Титус облизал губы:

— Ты левша, господин.

— А ты наблюдателен, Титус.

— Я заметил, потому что сам левша.

Гай мягко взял мальчика за плечи и посмотрел в лицо.

— А что ты пишешь? Гм… Ты пишешь стихи?

— О нет, господин. Я пишу пьесы.

— Ах пьесы… — Он кивнул. — Это хорошо.

— Отец так не думает. Он говорит, писать — не серьезное дело, и я, когда вырасту, стану чиновником, но я не хочу. Я буду драматургом.

— Этого пути и держись.

— То же мне говорит мать, когда отца нет рядом. — Он бросил на Тациту вопрошающий взгляд, чтобы убедиться, не переступил ли границ.