Книга Жизнь моя, страница 182 – Мишель Пейвер

Она знала, что он — Нериссин, поскольку у Патрика и Нериссы были разные ванные комнаты. У Нериссы было полно флакончиков матового стекла с японскими этикетками.

В сравнении с ней, ванная Патрика выглядела по-спартански. Там не было даже крема после бритья. Зато там было множество лекарств от головной боли.

Гадая, зачем они ему, она погрузилась под воду. Господи, как хорошо оказаться снова в тепле!

Завернувшись в пушистое голубое полотенце размером с покрывало, она спустилась на кухню. Мраморная плитка под ногами была гладкой и ровной, и слегка теплой. Все в этом доме было гладким и ровным, и слегка теплым. Углубленная подсветка бросала серебристые блики на блестящие рабочие поверхности из гранита. Она не слышала шума бойлера. Может, у них отопление под полом, как у римлян?

— Пользуйся всем, — сказал ей Патрик, показывая дом накануне. Чтобы поощрить ее инициативу, он открыл пару бутылок «Crozes Hermitage» и, откупорив пробки, оставил их на столе в кухне.

«Ты играешь с огнем, — говорила она себе, глядя, как он запихивает в сумку свитера. — Не заходи далеко — только напортишь».

Что сказала бы Кейт, узнав, что она здесь?

Но Кейт об этом не знала и никто не знал. Странным образом это освобождало ее от ответственности. Хотя не исключено, что это было проявлением гедонизма — находиться в тепле и в уюте. Ясно, чтобы сбиться с пути, многого ей не надо.

Она оделась, сервировала себе поднос и вышла с ним на террасу.

Это был первый теплый день весны. Солнце было достаточно жарким, чтобы сидеть за большим тиковым столом в джинсах и трикотажной майке.

На холме за домом просыпался Ля Бастид. До нее доносились знакомые звуки: перекличка петухов на тесных лицах, щебет воробьев в деревьях, скрип незакрепленных ставень. С колокольни Сен-Пасту радио сообщало, что передвижной рыбный магазин прибудет в три.

Она вышла из-за стола и подошла к перилам. Вид был захватывающим: головокружительный, несущийся вниз через кипарисы, можжевельник и розмарин к сверкающей реке, к решеткам виноградников цвета жженой умбры, к зубчатой зелени и серебру garrique спуск. Под высоким, отдающим в синеву небом к горизонту уходили холмы — все в анархических всплесках пятен желтого ракитника. А вдалеке, как волшебные горы в сказке, слепили Пиренеи.

Перед ней, на склоне, возились пчелы в кобальтовых цветах розмарина. Разбухшие от пыльцы желтые помпончики мимозы дрожали на ветру. Миндальное дерево кивало бледно-розовыми соцветиями. Лиственницы выпустили новые побеги среди старых: лаймово-зеленые и сочные, как овощи какого-то нового вида.

Возможно, так подействовало вино, которое она себе позволила, но, когда она вернулась к столу и начала есть, вкус еды показался необыкновенным. Грубый ржаной pain de campagne и pâte de sanglier с чесноком и большими кусками сала. Потом еще хлеб, но уже намазанный горным медом, таким густым, что его можно было резать ножом. Еще полбокала душистого «Crozes Hermitage», клин местного сливочного сыра chèvre и горсть сочных зеленых оливок. Косточки она лениво бросала через стену — ящерицам.

Сбоку дома куртина деревьев дикой груши затеняла заплату ровной земли. По словам Патрика, это было одним из излюбленных мест отдыха Ипполита. Она подошла к краю, нагнулась и увидела маленький серпообразный след копыта на влажной земле.