Книга Жизнь моя, страница 169 – Мишель Пейвер

Двадцать третье будет через десять дней. К этому времени фотокопии из Британской библиотеки могут даже не дойти до нее. Или станут совершенно бесполезными.

Значит, так тому и быть, оцепенело подумала она.

Она нажала клавишу перемотки и стерла сообщение Дебры. Потом опустилась на пол в кухне и зарыдала.

Военный лагерь у стен Перузии, 21 февраля 40 г. до Рождества Христова

Вряд ли это простое совпадение, думал Кассий, слушая завывание ночного ветра за пологом палатки, что день, когда он сделает выбор, должен будет совпасть с чествованием смерти.

Было ли это еще одним проявлением непостижимого чувства юмора богов? Или знаком богини, указующим путь?

Он не знал, не знал.

Но выбирать боги предоставляли ему. Какое бы руководство они ни давали — в лице самого почтенного оракула Рима или неряшливого уличного прорицателя, — всегда было несколько путей. Боги не имеют дел с определенностью.

Единственное, что он знал наверняка, — дорога перед ним разветвлялась. Если он выберет один путь и проигнорирует письмо Тациты, она может действительно погибнуть при осаде. Если он выберет другой путь, ему, возможно, и удастся вывести ее из города, но тогда он станет предателем и должен будет умереть.

Конечно же, когда она писала письмо, знать этого она не могла. Скорее всего она считала, что, как генерал, он недосягаем для наказаний. Откуда ей знать, что Октавиан стал жестче за эти месяцы, и он считал умирающий от голода город последним препятствием на пути к абсолютной власти.

— Ни один из них не должен остаться в живых, — объявил он в своей унылой, методичной и монотонной манере. — Ни один, друг мой. Они — враги Рима.

Ветер снаружи усиливался. Под тяжестью снега стены палатки прогнулись внутрь. Кассий огляделся по сторонам: все, что он мог видеть, было символами смерти. Лошадиная голова, нарисованная на кубке с финиками; небесно-голубая скатерть на столе; даже его кольцо-печатка, которое лежало на подносе — он всегда снимал его перед жертвоприношением.

Все знаки указывали на смерть. Но на чью? Тациты? Или его?

Горло Кассия сжала внезапная ярость. Какое право она имела просить его об этом? Какое право она имела просить его о чем-либо вообще?

— Она не имеет права! — вслух выкрикнул он.

Поднялся угол полога, и Фенио просунул голову.

— Ты звал меня, господин? — спросил он бодро, прекрасно зная, что Кассий его не звал.

Кассий отрицательно покачал головой.

— Поскольку я здесь, — сказал раб с фамильярностью, рожденной сорока пятью годами службы, — я подумал, что мог бы принести тебе немного поесть.

— Я не хочу ничего.

— Хотя бы немного каши и сыра, чтобы не мерзнуть. Или несколько сезамовых пирогов…

— Я сказал — нет.

Фенио моргнул.

— Вина, — пробормотал Кассий, — принеси мне вина. И, Фенио, не обычного. Вскрой бочку каленского.

Седые брови Фенио поползли вверх. Он взглянул на кубок для возлияний черного стекла, который стоял наготове между двух маленьких ламп.

По подвижному лицу старого раба Кассий мог угадать его мысли: «Две молитвенные лампы, и вино тоже. Должно быть какое-то особое жертвоприношение, если все это понадобилось».

Но, к счастью для Фенио, он обладал хорошим чутьем, чтобы не высказать вслух своего удивления.

Спустя короткое время он вернулся с флягой каленского, кувшином воды и кубком своего господина.