Онлайн книга «Дневник Булгарина. Пушкин»
|
— При всем моем почтении… — начал было я, но Александр Сергеевич меня перебил. — Вот вы, Фаддей Венедиктович, умеете следовать плану?.. А у меня так не выходит, меня ведет вдохновение, и я куда-то сворачиваю, тянусь… В итоге получаю совсем не то, что начинал. Так вот и с «Полтавой» вышло. Начал с одной мыслью, а закончил с другой. Кстати, мне показалось, что и вас эта участь постигла. Во всяком случае, я иначе представлял ваш роман. То, что я понял из отрывков — это какой-то набор… всего?.. Простите, может быть мое ощущение и неправильное — ведь я не видел всего романа. — Можно и так судить, — ответил я через паузу. — Каждый найдет там что-то свое. Царю Николаю с Бенкендорфом нечего будет возразить против верноподданического патриотизма, обильно разлитого в романе. Его воплощает прогрессивный помещик Россиянинов, которому противопоставлен любитель всего польского Гологордовский, помещик феодальный и отсталый. Я написал так, чтобы моя приверженность европейскому просвещению осталась в тени идеи, что мы должны догнать Европу, сохраняя полную от нее независимость. Досталось от меня чиновникам за взяточничество, воспитателям за нерадивость; я приветствую образование для крестьян, реформу государственного управления и за то, чтобы дворяне служили государству. Порок у меня — порождение невежества и праздности, а честный человек, в конце концов, найдет свое достойное место в справедливом миропорядке, во главе которого — просвещение. «Только просвещенный, образованный человек, пишу я, может в полной мере чувствовать свои обязанности в отношении к другим и уважать все сословия. Просвещенный человек знает, что в благоустроенном государстве каждое звание почтенно и столь же нужно, как все струны в инструменте, для общего согласия». — Хотя бы отменять сословия вы не собираетесь? — спросил Пушкин. — Но это все не главное, а главное, что я мину под монархию заложил. Она в том, что третье сословие у меня самое важное! — Опять вы за свое, — с досадой сказал Пушкин, не простив мне, видно, отношения к аристократии. В конце концов — это и мои корни, так что я имею право на мнение. — Да вы послушайте, Александр Сергеевич. Идея героя безродного, нажившего себе богатство своим умом — вот что главное. Вот образец человека, который обеспечит благополучие России. Я стараюсь выразить, что преодолеть российскую отсталость можно только если превратить купечество в уважаемое сословие. «Скоро, весьма скоро молодые люди станут учиться для того, чтоб быть полезными отечеству, а не для получения аттестатов к штаб-офицерскому чину; что купцы, просвещаясь более и более, не станут переходить в дворянство, но составят почтенное, значащее сословие». Собственно, как это есть в Европе. — Из плана вашего я вынес другое представление, — сказал Пушкин. — Россия не Европа и Европой ей никогда не стать… Хотя стремиться, конечно, будет. Петр тоже ведь туда рвался… — Вижу, что мы остались равно недовольны первым исполнением плана, — заметил я. — Мы многое понимаем по-разному, но, тем не менее, мы все-таки близки. Отрицание революции и радение Просвещению — в этом мы схожи. — Согласен, но впредь мы должны лучше знать планы друг друга, чтобы не увеличивалось наше взаимное разочарование, — сказал Пушкин. — Сам я, признаться, задумал написать историю Пугачевского бунта. Пока еще свежи воспоминания, еще целы архивы. Если царь допустить меня до них… |