Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 29 – Григорий Кроних

— И газеты, и журналы на вас. Да еще вы наш известнейший писатель, который готовит нам не один сюрприз.

— Что вы, что вы, Александр Николаевич, ваша просьба для меня первее любой личной надобности.

А Мордвинов словно не слышит:

— Вы, верно, заняты судьбой своего нового произведения, Фаддей Венедиктович? Прекрасный роман вы задумали, я читал в отрывках и отзывы лестные уже слыхал о вашем «Выжигине», просто не хотел смущать преждевременными похвалами. Да и то, роман — как дитя, его ведь выносить надобно, создать, да и то еще не конец: и цензура впереди, и хлопоты по изданию. Кто знает, как судьба-то распорядится вашим детищем?

— Для меня ваша просьба — честь, — пробормотал я, пугаясь вдруг оборота со словом «судьба». Хорошо знаю, кто у нас вершителем судеб является! — Малейшая возможность оказать услугу Александру Христофоровичу для меня — закон, требующий неукоснительного исполнения в благодарность за его внимание и покровительственное снисхождение.

— А он, — отозвался господин Мордвинов, — уверен в вашем добром внимании к нашим нуждам и благодарен в том.

Александр Николаевич проводил меня до дверей, одарив новым ворохом комплиментов. В моей исполнительности он уверился, а вот как мне теперь вести себя с Пушкиным? Предупредить? Он свое положение и так знает, а мою услужливость может счесть за навязчивость или, хуже того, особого рода хитрость. Вот ведь как нам наше приятельство выходит…

С нелегким сердцем явился я назавтра к Дельвигу. Хозяева встретили радушно и проводили в гостиную, где Пушкин так вольготно расположился на диване, что, казалось, он тут живет. Впрочем, как я слышал, так оно отчасти и есть, Пушкин с Дельвигом почти неразлучны. Талантом они не равны, но так обычно и бывает, двум медведям в одной берлоге, как говориться…

— Здравствуйте, здравствуйте! — радостный Пушкин вскочил с дивана и обнял меня. — Фаддей Венедиктович, а мы тут с бароном поспорили: кто в Европе более знаменит и почитаем: Карл XII или Петр Великий? Антон утверждает, что Петр, а я думаю — Карл. Какого вы мнения?

— Добрый день, Александр Сергеевич, — сказал я. — Думаю, что прав Антон Антонович…

— Но я вовсе не спорил о… — начал Дельвиг и осекся.

— …А также и вы правы, Александр Сергеевич, — закончил я.

— Объяснитесь! — вскричал Пушкин, в его глазах сверкнули искорки интереса.

— Карл был блестящий государь, который с самого юного для полководца возраста приучил Европу к своим победам. Он, как позже Наполеон, был непобедим, причем на первых порах и для русского оружия. Потому Карл долго был первой звездой Европейского небосклона. Никто не верил в возможность его поражения. Тем ярче было впечатление от стремительного заката его звезды. Но от этого же зажглась новая звезда — Петрова. Европа, мне кажется, не сразу приняла в своем мнении Петра. Но по итогу его дел, по усилению влияния России на Европу, даже самые консервативные умы не могли не отдать ему первенство перед Карлом.

— Блестяще! — зааплодировал Пушкин. — Вам бы, Фаддей Венедиктович, царедворцем быть! Представить прямо противоположные мнения одинаково верными — дорогого стоит!

— Простое рассуждение, Александр Сергеевич, не более того, — сказал я.

— Господа, прошу к столу, — пригласила Софья Михайловна.

Мы перешли в столовую и расселись за овальным столом. Само собой вышло, что Пушкин оказался во главе, а Дельвиг рядом с ним. Впрочем, к такой диспозиции в семействе Дельвигов, видимо, привыкли. Сразу оговорюсь, что разговор за обедом повелся столь интересный, что череду блюд и тостов я попросту не отметил.