Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 424 – Маргарет Джордж

Я глубоко вдохнул разреженный воздух опустошенного храма и продолжил:

— Приговор по данному делу будет таков: отныне за вами сохраняется лишь сан епископа Бекета, и все упоминания вашего имени будут вычеркнуты из молитвенников, святцев и прочих церковных книг. Засим мы приговариваем вас к сожжению как изменника, и прах ваш будет развеян.

По моему знаку беспрекословно подчиняющиеся мне гвардейцы подошли к гробу и, склонившись над ним, начали заворачивать останки в полуистлевшее архиепископское облачение. На наших глазах они перенесли объемистый бугристый тюк, из которого высовывался край митры, в новый деревянный сундук и бодро направились с ним к выходу из храма.

Внезапно всех нас охватило тягостное чувство. Менее неприятно было видеть бренные останки Бекета. Сапоги гвардейцев, маршировавших со своей жутковатой ношей по длинному нефу, выбивали на плитах пола гулкую четкую дробь.

— Как я уже говорил, у нас имеется двадцать шесть возов золотых украшений, прикрывавших мерзостное вместилище костей преступного Бекета. Я полагаю, что восьмая часть драгоценностей принадлежит всем вам, ибо вы помогли свершиться правосудию в крайне важном государственном деле, – в порыве щедрости заявил я.

После чего присутствующие получили разрешение удалиться. Известие о неожиданно свалившемся на них богатстве не прибавило им жизнерадостности, они уходили, понуро опустив головы, и их согбенные фигуры вскоре растаяли во мраке собора.

Со мной остался один Кромвель, стоявший за опустошенным саркофагом. Мерзкий душок таинственной и запертой на века смерти бил в нос.

— Как же смердят старые кости, – наконец сказал я, неодобрительно покачав головой. – Я мог бы ожидать такого зловония от разлагающегося трупа или раскисшего утопленника. Но здесь все чисто и сухо. Хорошо, что дело Бекета закончено.

И я весело взмахнул рукой. Тишина. Я мысленно взмолился: «Не молчи же, Крам. Скажи что-нибудь, прогони странное наваждение… странное трепетное чувство, которого я не испытывал с тех самых пор… коих уже и сам не помню…»

— Ваша милость, с этим пора кончать, – рассудительно заметил Кромвель.

Пламя свечи освещало лишь часть его лица, но мне не нужно было видеть его. Слова советника прозвучали доходчиво и ясно. Они выражали то, что я уже и сам понял.

— Я понимаю, этот политический жест был сделан ради того, чтобы внести легкое разнообразие в череду скучных процедур разрушения и учета вульгарных папистских святилищ, – продолжил он, предложив самое лестное толкование для сегодняшнего представления. – Но боюсь, вас осудит народ, а недруги не преминут разжечь новый мятежный костер. Знаете ли вы, ваша милость, что многие уже засомневались в вашем здравомыслии? Последние действия играют на руку вашим заклятым врагам. Вы… становитесь изменником короны. Ибо закон определяет измену как «оказание помощи и поддержки противникам» – что вы и делаете, забывая о подобающем вам самообладании, проявляя откровенную жестокость и допуская злорадные толкования ваших поступков. Простите меня, ваша милость, но… – Он вдруг запнулся, испугавшись смелости собственных слов.

— Ничего не бойтесь, Крам, – сказал я. – С этим покончено. Все будет в порядке.

Ему и в голову не могло прийти, что все это кончится просто потому, что мне надоело бунтовать, что я устал от своих мальчишеских нападок на Бога, а Он – претерпевший, казалось бы, тяжкие унижения – не придавал моим выходкам ни малейшего значения. Безусловно, Его ответное произволение мог заметить только я сам.