Книга Охотница, страница 29 – Мария Архангельская

— А помнишь, как мы после выпускного сбежали в какой-то подъезд и пели там под гитару?

— Угу. А потом у Надьки Квасковой случилась истерика, и её мать прибежала жаловаться, что мы обидели деточку. Хотя она просто перепила.

— А меня там вывернуло, — вспомнила я. — Не нужно было мешать водку и шампанское.

— Да, напугала ты нас знатно, — согласился Паша.

Мы ещё некоторое время наперебой вспоминали наш выпускной, а потом просто разные случаи из школьной жизни. Потом Пашка спросил, как у меня дела, и я рассказала о том, что Макс начал серьёзно рисовать, пишет мой большой портрет, а параллельно успел сделать ещё несколько картин, которые мне и показал во время нашего свидания. Его квартирка потихоньку начинала напоминать картинную галерею.

Паша присвистнул. Макса он знал, но его увлечение рисованием стало для Кулагина новостью.

— И как, хорошо хоть рисует?

— Отлично, — искренне сказала я. Да, я никогда не разбиралась в живописи, но Максовы пейзажи и натюрморты мне очень нравились. Он всегда находил какую-то изюминку, делавшую картину нетривиальной.

— Ну-ну. Будет у тебя жених-художник. Художник-юрист.

— А что плохого?

— Да ничего. Гривичев вон тоже до того, как начал рисовать, был, по-моему, не то инженером, не то программистом.

— Ты знаешь Гривичева?

— Да его вся Москва знает. Не, ну лично не знаком, конечно, но картины видел. Смирновы с ним дружили… — Паша помолчал. — Жаль Володьку.

— Жаль, — согласилась я.

— Вот он, кстати, тоже выскочил из грязи в князи. Никак не думал, что он действительно актёром станет.

— Да он об этом мечтал ещё со школьной скамьи.

— Мечтать-то он мечтал, но способностей у него к тому никаких не было. Ты вспомни, как он стихи читал. Таких завываний я больше ни у кого не слышал, а ему казалось, что это и есть «читать с выражением». У тебя лучше получалось.

— Но он же потом играл, и здорово играл! От его Ромео я плакала. Ты был на его выпускном спектакле? Он его весь на себе тащил, Джульетта рядом с ним была никакущая.

— Был. И удивился — долго-долго ничего не получалось, и вдруг заиграл. Не дружи Володькина мама кое с кем из «Щуки», чёрта с два он бы туда попал, между нами-то говоря.

Я недоверчиво покачала головой.

— Я помню, как он всякие сценки разыгрывал…

— И я помню. Тебе неловко от них не становилось? Любительский драмкружок имени погорелого театра.

— Ну… — откровенно говоря, да, становилось. Всё время, что мы были знакомы, Володя любил кого-то изображать и поначалу страшно переигрывал. Но потом дело пошло на лад, и я решила, что ему просто не хватало мастерства.

— Знаешь, последние серии «Выстрела в упор» мне те его потуги напомнили. Он начал переигрывать. Потом видимо спохватился и ударился в другую крайность — вообще перестал играть.

— У него был творческий кризис.

— Да… — задумчиво проговорил Пашка. — Высоко взлетел — больно упал. О мёртвых хорошо или ничего, но зазнался наш Володя, если уж начистоту. Мы с ним последний год почти не общались, так, на семейных сборищах, когда деваться некуда. И не только со мной. Вон с Бошняком вообще разругался в пух… Хотя ты же не знаешь Бошняка…

— Бошняка? Петра Викторовича?

— Его самого. Значит, знаешь?

— Знаю, — медленно произнесла я. — Недавно познакомились.

— Ну вот. Он у них часто бывал, а потом — как отрезало.