Книга Полёт феникса, страница 30 – Мария Архангельская

— Так пусть льют денег поменьше, — с досадой отозвался Тайрен. — А то мы все киваем на фальшивомонетчиков, а кто первым рад облегчить монету, чтобы извлечь прибыли побольше? И после этого меня — меня! — упрекают в недостатке добродетели, а императрицу — к жадности и любви к роскоши.

— Постойте, — сказала я. — Я чего-то не поняла. Сановники льют деньги?

— Ну да.

— А разве так можно?

— Почему нет? Конечно, не все, только самые высшие, не ниже гунов. Но да, это создаёт дополнительные трудности, трудно проконтролировать, чтобы все их монеты были полновесными.

— Ничего себе! — поразилась я. — Что ж тогда удивляться, что изготовление фальшивок стало видом развлечения! Куда конь с копытом, туда и краб с клешнёй. Значит, меры веса и длины для всех в империи одни и те же, армию собирает только император, законы едины — а деньги льют все, кому не лень?

Тайрен фыркнул, услышав буквальный перевод русской поговорки с поправкой на местные реалии, а Кей с едва заметной и, возможно, послышавшейся мне ноткой снисходительности в голосе пояснил:

— Отливка денег — часть исконных привилегий аристократии. Они и так были изрядно урезаны со становлением империй. Нельзя же совсем стирать различия между низшими и высшими.

Я хмыкнула. Захотелось вскочить и раздражённо заходить по комнате, но это было бы невежливо.

— Исконные привилегии — это, конечно, хорошо. Но не пора ли им вспомнить, что они — подданные великой империи, а не удельные князьки, озабоченные только своим обогащением, а за пределами их владений хоть трава не расти? И что раз уж они государственные мужи, то и думать в первую очередь должны о государстве, а не о своём кармане?

Новый указ вышел как раз к зимнему солнцестоянию. Отныне отливка денег возлагалась на два специально учреждённых государственных монетных двора, и только на них. Право аристократии на выпуск собственной монеты упразднялось. Одновременно была объявлена большая амнистия, и тысячи фальшивомонетчиков вышли из тюрем и разошлись по домам.

Сказать, что Тайрену пришлось преодолеть сопротивление двора и сановников — значило ничего не сказать. Баталии за право назначить меня императрицей меркли по сравнению с тем, что происходило при обсуждении готовящегося указа. Дошло до того, что чиновники всех рангов устроили настоящую забастовку, рядами выстроившись на коленях во дворе Внешнего дворца и отказываясь уходить, пока его величество не передумает. Лично я бы оставила бы их стоять там, сколько влезет — пусть здешние чиновники на предмет коленопреклонения народ закалённый, но рано или поздно и они бы не выдержали. Но Тайрен психанул, пригрозил разогнать всё сборище силой оружия и даже вызвал гвардейский отряд. Это подействовало, и почтенные сановники, стеная и охая, разбрелись по рабочим местам, уводя с собой своих подчинённых.

Популярность в войсках делала Тайрена смелым. На солдат тут смотрели как на людей второго сорта, чему я не переставала удивляться, но тем любимее армией был император, который не брезговал ходить с ними бой, есть у их походного костра, благодарить за верность и называть опорой трона. На гвардию эта любовь распространялась в полной мере. Я в очередной раз офигела, узнав, что дворцовая охрана, оказывается, была не постоянной. К каждому гвардейскому подразделению было приписано определённое количество расквартированных в провинциях дружин, воины которых посменно приезжали служить в столицу, так что каждые пару месяцев состав гвардейцев полностью обновлялся. Частота смен зависела от дальности расположения дружины: кто-то приезжал трижды в год, кто-то одни раз. Из всего этого так же следовало, что в прошедшей войне никто из гвардейцев не смог отсидеться в стороне — учитывая масштаб боёв, все или почти все дружины так или иначе приняли в них участие, на том или ином фронте. Ну а Тайрен успел побывать на обоих, и это помнили.