Книга Медь в драгоценной шкатулке, страница 157 – Мария Архангельская

На подставке у стены горел фонарик, на столе трепетали на сквознячке огоньки свечей. Сгущались сумерки, я встала, чтобы закрыть дверь поплотнее, преграждая путь холодному ночному воздуху. Внизу слышало довольно стройное, но заунывное мужское пение — это цзяранцы коротали наполненные бездельем вечера. Чаще всего это раздражало, как раздражает радио, которое ты не можешь выключить, но у меня язык не поворачивался запретить: в конце концов, они и так из-за меня болтаются тут, пока их товарищи воюют, хотя я видела, как тяжело им даётся вынужденная бездеятельность. И сегодня я приостановилась, невольно прислушавшись:

Кто из встречавшихся мне на пути

О родных не думал в печали?

Ветер осенний угрюмо свистит,

Мысли о доме меня истерзали.

Машут деревья устало листвой,

Бури сильнее в чужой стороне.

Дальше и дальше дом мой родной,

И все просторнее пояс на мне.

Плачу в тоске, и не счесть моих слез,

Сердце — дорога, разбитая сотней колес.

Дни шли за днями. С юга приходили противоречивые вести. Если на севере война, пусть и замедлившись слегка после отъезда Тайрена, но всё же явственно близилась к завершению, то справиться с Южной империей оказалось не так-то просто. Новую армию набирали наспех, больше половины в ней были новобранцами, и пусть князь Гюэ сам спустился со своих перевалов, да и Тайрен показал себя неплохим военачальником, одним ударом разбить врага у них не получилось. Путники говорили разное, пересказывая прошедшие через десятки рук слухи. Наши гонят врага к границам. Нет, на самом деле наши проиграли, и это враги гонят их. Было дано большое сражение. Северяне его выиграли. Нет, проиграли. И теперь укрепились на самом-самом последнем рубеже обороны.

Я прокляла отсутствие нормальных коммуникаций, гадая, чем вызван такой разнобой и почему раньше все, хотя бы в общих чертах, говорили одно и то же, а теперь не способны договориться хотя бы об исходе генерального сражения. Утешало хотя бы то, что Тайрен точно был жив. Жив и всё ещё сражался. И к празднику дня Зимнего солнцестояния стало ясно, что в центральные районы страны южан удалось не пустить. Все ободрились и стали ждать реванша, но обнадёживающих новостей не было. Пугающих, впрочем, тоже. Похоже, война застопорилась: зима выдалась хоть и не особо холодная, но мокрая, дороги раскисли, одинаково мешая обеим сторонам. Гун Вэй, вышибив наконец кочевников в степи и оставив половину своих войск стеречь границу, с оставшейся половиной двинулся на помощь, но распутица и ему диктовала свои условия. Я настроилась на долгое ожидание и впервые в жизни искренне молилась Небу и здешним богам. Не знаю, есть ли они, не знаю, слышат ли, но если всё же есть и слышат, то пусть помогут тем, кто воюет не за деньги и не за славу, а за правое дело, защищая свою родину.

А потом война закончилась. Как-то вдруг. Известия о соединении гуна Вэня с императором, новом сражении объединённой армии с южанами, победе в этом сражении и заключении мира привёз один гонец. И это был не беженец, а именно гонец, развозивший официальный императорский указ по городам и весям. Можно ли было считать войну выигранной? Да, если вспомнить, что само существование Северной империи совсем недавно висело на волоске. Нет, если посмотреть на итоги беспристрастно. Южной империи всё-таки удалось оттяпать у нас кусок территории, две области отошли нашим соседям, и граница сдвинулась на север, проходя теперь по Хэалльскому хребту и Парчовой реке. Цзяран оказался почти отрезан от империи — почти, но, к счастью, всё же не совсем. Видно, дорого обошлось Тайрену последнее сражение, если он согласился на такие условия.