Книга В погоне за лунной альфой, страница 7 – Инесс Эшборн

Снаружи, на краю набережной, где камни встречались с водой, Тэхён стоял неподвижно. Он смотрел на волны, но видел другое: пожар, в котором погибла стая Ханов; маленькую девочку, которая протягивала хлеб седому щенку; и клятву, которую он дал умершему альфе.

«Найди её. Спаси её. Люби её, если сможешь».

Он потёр левое предплечье — там, где шрам от волчьих зубов иногда начинал чесаться перед бурей. Небо над Пусаном было чистым, но внутри него уже собирались тучи.

— Я нашёл её, сонсенним*, — прошептал он ветру. — Теперь осталось малое. Убедить её в том, во что она давно перестала верить.

Солнце поднялось выше, осветив вывеску «Первой луны». И где-то в глубине города, в квартале, куда не долетали морские брызги, телефон завибрировал на столе главы клана Пэк.

Сообщение содержало всего три слова: «Она в Пусане».

Охота только начиналась.

*сонсенним (в пер. с корейского) — учитель.

Ночь опустилась на Пусан, как чёрный шёлк — мягко, но тяжело. Сольми закрыла кафе позже обычного. Возилась с посудой, протирала кофемашину, дважды переставила стулья у окна. Пальцы не слушались. Пахло от них корицей, мукой и чужим присутствием — кедром и дождём, въевшимся в дерево барной стойки там, где он опирался локтями.

Она выключила свет. Проверила замки. Достала из-под половицы маленький кинжал матери, с рукоятью из старого клыка медведя. Когда-то он принадлежал её деду по материнской линии, а теперь служил ей поддержкой, утешением и вечным напоминанием о том, что мать умерла с ножом в руке, не выпустив его даже в огне.

Квартира находилась прямо над кафе — тесная комнатушка с низким потолком и окном в сторону моря. Сольми не зажигала свет. Луна и так была слишком яркой — полная, злая, высасывающая волю. Она присела на край продавленного дивана, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Он будет сниться. Она знала это ещё до того, как веки сомкнулись. Всегда так: когда судьба слишком настойчиво стучится в дверь, сны становятся липкими, как карамель, и такими же обжигающими.

Ей приснился дом. Не тот, что сгорел, а другой — старый охотничий домик в горах, где отец учил её отличать след зайца от следа лисы. Ей было лет семь, и снег искрился под лапами так, что глаза слезились. Отец смеялся — его смех был громким, раскатистым, как камнепад.

«Смотри, Сольми, — он указывал на цепочку отпечатков на снегу, — это наш. Это тот, кто не боится оставлять следы. Потому что знает — за ним есть кому идти».

— А если некому? — спросила маленькая Сольми.

Отец наклонился, взял её за плечи. Его глаза — тёмные, с янтарным крапом — смотрели серьёзно.

— Тогда беги так, чтобы ни один след не вёл к тем, кого ты любишь. Но помни: однажды кто-то всё равно пойдёт за тобой. Только не бойся его. Бояться надо тех, кто не оставляет следов. Они приходят беззвучно и уходят так же.

Сольми проснулась от того, что плакала во сне. Слёзы застыли на щеках холодными дорожками. Луна всё ещё висела за окном — огромная, равнодушная. Море шумело, как живое.

Она не уснула больше. Вместо этого замесила тесто — в три часа ночи, когда даже чайки спали. Руки сами нащупали ритм: давить, складывать, переворачивать. Добавила мускатный орех. Каплю валерьяны. Щепотку того, что не называла никому — молотые лепестки ночной фиалки, которые собирала сама в полнолуние, рискуя быть замеченной. Этот рецепт не спасал от беды, но делал хлеб таким, что люди плакали, откусывая первый кусок. «Слишком вкусно», — говорили они, а на самом деле хотели сказать: «Слишком похоже на дом, которого у меня никогда не было».