Книга Завтра, завтра, завтра, страница 133 – Габриэль Зевин

На второй день пребывания в Токио отец Маркса пригласил их на представление в театр но. Ватанабэ-сан, как и все японцы, считал необходимым знакомить уважаемых гайдзинов-иностранцев с традиционным японским драматическим искусством. Театралам выдавали напечатанные на английском либретто, но Сэди потеряла программку и беспомощно глазела на сцену, не понимая ни условности актерской игры, ни тем более языка. Порой Маркс склонялся к ее уху и нашептывал поэтичные в своей таинственности фразы: «Это призрак рыбака, убитого за то, что рыбачил не в той реке» или «Смолк барабан, и садовник сводит счеты с жизнью».

Отказавшись хоть что-то уразуметь в происходящем, Сэди отдалась театральному действу и с наслаждением смаковала комментарии Маркса. В театре было тепло, пахло лакированным деревом и благовониями, и Сэди начала клевать носом. Сказывался перелет и беспрестанные, длившиеся целый день переговоры. Но как только ее глаза закрывались, она, чтобы не выглядеть белокожей невежей, безжалостно щипала себя, заставляя проснуться.

Представление закончилось, и Ватанабэ-сан отвел их в ближайший японский ресторанчик отведать темпуры. Последний раз Сэди видела отца Маркса в тот достопамятный далекий вечер, когда они праздновали бенефис Маркса в «Двенадцатой ночи».

Сэди и Ватанабэ-сан обменялись подарками. Сэди преподнесла отцу Маркса резные деревянные палочки для еды с логотипом Итиго – милый пустячок, выпущенный японским дистрибьютором по случаю выхода в Японии второго «Итиго».

А Ватанабэ-сан пожаловал ей шелковый шарф с репродукцией картины Кацусики Ои «Сакура ночью». На переднем плане картины изображалась женщина, слагающая на бумаге стихи, а в тени, за исключением нескольких пышных цветов, на заднем плане пряталась цветущая сакура. По всей видимости, художницу занимала вовсе не сакура, давшая название картине, а процесс созидания: сопутствующее ему уединение и растворение в этом процессе самого творца, особенно если этот творец – женщина, задумавшаяся над девственно-чистым листом бумаги.

— Я знаю, как ты любишь Хокусая, – произнес Ватанабэ-сан. – Это – шедевр его дочери. До нас дошло очень мало ее картин, но мне кажется, она была талантливее отца.

— Благодарю вас, – сказала Сэди.

Когда они расставались, Ватанабэ-сан низко поклонился Сэди.

— Спасибо, Сэди, – довольно прогудел он. – Если бы не вы с Сэмом, Маркс наверняка стал бы актером.

— И не посрамил бы сцену! – вступилась за товарища Сэди.

— Но мастерства он достиг именно в том, чем занят сейчас, – упрямо покачал головой Ватанабэ-сан.

Поймав такси, Сэди и Маркс вернулись в отель.

— Тебе не обидно слышать подобное от отца? – в лоб спросил Сэди.

— Ничуть, – ответил Маркс. – Мне нравилось играть в студенческих пьесах. Я целиком посвящал себя актерству, но все это кануло в Лету. Боюсь, если бы я стал профессиональным актером, я бы рано или поздно разлюбил свое ремесло. Но разве это печально? Наоборот! Это здорово! Здорово, что мы не обязаны всю жизнь тянуть одну и ту же лямку.

— То есть ты хочешь сказать, что рано или поздно я брошу создавать игры?

— Ну нет, – засмеялся Маркс. – Ты нашла свое место в жизни. С играми ты навечно.

На третий день их пребывания в Токио, с утра пораньше, перед очередной деловой встречей, Маркс повел Сэди в храм Нэдзу, где находилась знаменитая тропинка с коридором из п-образных ворот без створок, называемых тории. Сэди поинтересовалось, в чем смысл прохождения под воротами, и Маркс ответил, что, согласно синтоистской традиции, тории отмечают границы между земным и сакральным. Но так как Маркс синтоистом не являлся, ничего более толкового он рассказать не мог.