Книга Ковчег Иуды, страница 55 – Андреас Грубер

Неужели это и правда мой отец?

Выглядел он ужасно. Кёрнер невольно усмехнулся. Отец был тощий, как тростина, с блестящим чёрным косым пробором и бакенбардами до самого подбородка. Щёки — бледные, впалые. На носу — очки в толстой коричневой оправе, из-за которых он походил на филина. На нём были серый пиджак в продольную полоску и рубашка с нелепо огромным воротником.

Да, были времена.

Его охватило странное чувство. На этих снимках родителям, должно быть, было лет по тридцать пять. Тогда они казались ему такими взрослыми, такими внушительными. А на самом деле были на пять лет моложе, чем он теперь.

Как странно.

В памяти они навсегда останутся старше него, даже если однажды ему самому будет под шестьдесят.

Они стояли перед своим домом. Тогда это ещё не была обугленная развалина с облупленной штукатуркой, почерневшим кирпичом и рухнувшим остовом крыши. Это был добротный, уютный дом с ящиками для цветов, резными ставнями и палисадником, где стоял надувной бассейн.

За левым слуховым окном была его комната. На подоконнике, как он теперь припомнил, стоял ряд плюшевых медведей, хотя на снимке их было не разглядеть.

Как же выглядела моя комната?

Шесть квадратных метров, скошенный потолок и мансардное окно. Бледно-зелёные занавески. Ковер цвета зелёного горошка. На обоях — пышный цветочный узор, который по вечерам, в темноте, напоминал ему плотные облачные поля.

Боже, как давно это было.

И ведь детство, если вдуматься, было не таким уж страшным, как ему всегда казалось. Неужели в памяти уцелело только дурное?

Он продолжал перебирать фотографии и вдруг наткнулся на снимок самого себя. Невольно рассмеялся. Судя по всему, фотография была сделана во время летних каникул. Ему было около десяти. Волосы до плеч, шорты, футболка, а рядом — его High Riser, велосипед с трехскоростным рычажным переключателем, лисьим хвостом на спинке сиденья и игральными картами в спицах, которые на ходу трещали, как мотор.

Он был загорелым, с тонкими руками, худым торсом и острыми коленками. В школе его часто дразнили за эти колени, но Вольфганг Хек всегда заступался за него. Вместе они прошли не через одну драку на перемене.

Помнит ли Хек об этом до сих пор?

Вероятно, теперь у него другие заботы: таскает мешки с песком на дамбу — на случай, если Трир выйдет из берегов.

И тут ему попалась обгоревшая фотография, на которой он с несколькими мальчишками лежал на берегу Трира в траве по колено, подставив животы солнцу. Другая половина снимка была обуглена. Пепел крошился с края и растирался между пальцами.

И вдруг он снова почувствовал запах пожара. Услышал треск. Вспомнил, как бушевало пламя на кухне.

Память мгновенно свела мышцы судорогой. Ладони покрылись потом. Проклятый пожар, превративший дом в пепел и руины! За один-единственный день его жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов. Тогда он был мальчишкой — ему не исполнилось и четырнадцати.

Тогда он ещё не знал, что под действием жара мышечный белок у человека, сгорающего заживо, сворачивается, отчего суставы сгибаются и разгибаются.

Ты слышишь треск и хруст, слышишь, как шипят волосы, и думаешь, что человек уже мёртв — сгорел, сидя на кухонной скамье. Но это не так. Жар тянется к тебе, ты хочешь выбежать из дома — и вдруг тело в огне шевелится. Ты стоишь перед пожаром, оцепенев, видишь, как в пламени дёргаются руки и ноги, и думаешь: мама ещё жива. Ты хочешь ей помочь, отчаянно зовешь её — и вдруг торс распрямляется. Она тебя слышит. А потом из огня поднимается рука. Её сводит судорогой, мясо отслаивается от костей и капает на пол. Кажется, будто твоя мать танцует в огне. Почему она не кричит? Почему продолжает сидеть? Почему оставляет тебя одного?