Книга Настоящая фантастика 2012, страница 117 – Алексей Бессонов, Андрей Дашков, Степан Вартанов, и др.

Знаю, что хвастаться глупо, да и нечем особенно, но я теперь вполне сносный могильщик, и работа идет достаточно легко. Так что если я отсюда все-таки выберусь, то без работы точно не останусь и, пожалуй, присоединюсь к рядам веселых шекспировско-вальтерскоттовских гробокопателей даже с некоторым удовольствием. Хотя бы потому, что у нас на земле большую часть своей жизни работники ритуальных служб работают не по двадцать, а по восемь часов в сутки. А спать я почти не могу, даже когда устаю так, что ног под собой не чувствую. Зато от бессонницы постепенно впадаешь в такое интересное состояние, когда реальность становится почти равна полному ее отсутствию. Такое ощущение, будто моя голова существует как-то сама собой. Когда я не могу спать, я читаю. А когда не читаю, я выхожу наружу, работаю и обдумываю то, что прочитал. Оказывается, все ребята привезли с собой свою электронную библиотеку. Я свел все в один список и теперь читаю все подряд, в смысле – что попадется на глаза. Но не по алфавиту, потому что на букву А одни древние греки и женские романы, а и то и другое не дает достаточного материала для восемнадцатичасового размышления с ЛСО в руках. Читаю все подряд – вплоть до справочников по пилотированию легкого межпланетного транспорта или настольной книги начинающего минера (знать бы, кто из ребят ее в компьютер залил).

Я настолько привык ко всему здесь, что уже сама наша земная реальность кажется выдумкой. В таком вакууме, как тот, где я сейчас нахожусь, особенно заметно, что и реалистическая, и нереалистическая литература в равной мере не имеют с реальностью ничего общего. (Здорово завернул, а?) Я тут подумал: в книгах всегда слишком много народу, и там всем слишком есть друг до друга дело, а на самом деле мир заботит человека лишь в той степени, в которой соотносится с его, человека, нуждами. Изначально человек создан одиноким, как Адам в раю. Потому что одиночество неуязвимо. Это особенно хорошо понимаешь здесь, когда между тобой и богом только темное небо. Иногда я закрываю глаза и представляю, что в этот момент мир исчезает, потому что я не наблюдаю за ним, но в этом своем небытии он притаился и ожидает мгновения, когда я снова взгляну на него, позволив ему появиться. Возможно, до этого уже много кто додумался до меня, но в моем собственном для меня существующем мире я до этого дошел сам. Что, пожалуй, является еще одним доказательством мысли, что горе от ума, поскольку если бы я вместо того, чтобы выдумывать всякое, поживее махал бы лопатой, то ребята все до единого уже перекочевали бы из-под брезента и колпака под землю.

Знаешь, тут как-то вспомнил. А ведь на Земле, наверное, уже получили требование о моем переводе и даже, возможно, выслали команду, а об эпидемии не знают. Ведь надо же как-то предупредить. Хотя, вполне возможно, чтобы не тащиться в такую даль ради одного, они решили дождаться мая и явиться за мной с кораблем новобранцев. А к маю, скорее всего, сообщение об эпидемии будет уже на Земле. Это, конечно, может значить, что за нами не прилетят, а просто законсервируют станцию и предложат утопающим спасать себя самостоятельно, но зато у нас на совести не будет сотни новобранцев, которые без защиты явятся на станцию и через пару дней дадут дуба. А еще есть надежда, что до того, как придет наше сообщение, французы отпишут своим о том, что доконали реактор. Если, конечно, там у них хоть кто-то выжил. Странно, за полтора месяца ни разу не задумывался, как они там. Сходить, что ли? Уже половина седьмого, и снаружи, наверное, добрых минус тридцать шесть-тридцать семь. К тому же и девчонки из лазарета еще не звонили.