Книга Фатальное прикосновение, страница 49 – Виктория Балашова

— Федь, в какую библиотеку? Там труп! Да, больше княгиню штабс-капитан смущать не будет. Но полагаю, всё же, что это не лучшая твоя идея.

Помощник извинился, чертыхнулся и взял Свешникова под руки. Тот поднялся с трудом, но в целом путешествие до столовой прошло успешно, и вскорости Никифор Иванович бодро похрапывал на оттоманке. Ноги его, в силу длины, свешивались с диванчика; буйна головушка покоилась на атласной подушке с павлинами, которую подложила сердобольная Генриетта.

В голове у Курекина в то же время складывалась следующая картина. Мотива у Генриетты на первый взгляд не было. Зато у неё была возможность, ведь именно она нашла тело, а значит могла и подсыпать яд в бокал. С другой стороны, без мотива возможность особой роли не играет — зачем Генриетте убивать княгиню, которая была, хоть и не близкой, но подругой. С третьей стороны, если Сиверс действительно когда-то ухаживал за Верой, то мотивом могла быть ревность.

Свешников вызывал куда больше подозрений. Его взрывной характер вполне мог привести к трагедии. Раз он был влюблен в Веру, но никак не мог добиться взаимности, то вполне мог захотеть её убить под влиянием страсти. Тут Курекин вспомнил фразу из какого-то произведения: «Так не доставайся же ты никому», которую один из героев произнес, выстрелив в любимую женщину. Вполне в духе штабс-капитана. Тем более, что как выяснилось, он знал, что под личиной «племянника» скрывалась именно она. Была ли у Свешникова возможность отравить княгиню? Вот тут следовало бы поговорить с Фёдором, который должен был наблюдать за гостями.

Прежде чем беседовать со своим помощником, Курекин решил еще раз просмотреть свои записи, и он вернулся в гостиную. Снаружи завывал ветер, а дождь хлестал, что есть мочи, по окнам и барабанил по крыше. В камине заплясал огонь. Пётр Васильевич нахмурился. Он не любил, когда в преступления, совершенные реальными людьми, примешивалось что-то сверхъестественное. Посмотрев на свою хламиду — одеяние призрака — Курекин направился обратно в столовую. Следовало продолжить опрос и вызвать следующего гостя. Радецкую или Фёдора? Если бы его помощник заметил что-то подозрительное, наверняка бы уже рассказал.

— …пришедшие к нам с простого крестьянского стола, — вещал Герман Игнатьевич с упоением, когда Курекин открыл дверь. — Однако не будем забывать, что французы многое заимствовали из русской кухни. Например, когда-то они ставили на стол все блюда сразу. Вот как у нас сейчас. Но перед нами стол фуршетный, а для обычного стола у русских людей наблюдается смена блюд. Но французы ставили и холодное, и горячее. Вот только горячие блюда полагалось накрывать колпаком, чтобы они не остывали. Когда наш император Александр Первый по случаю победы над Наполеоном… — тут Курекин заметил совершенно кислую физиономию де Шоссюра, — …решил устроить парад и банкет для тысячи гостей, он пригласил известного во Франции шеф-повара Мари-Антуана Карема. Тогда впервые ему пришлось сервировать столы à la russe.

В этот, можно сказать, возвышенный, патриотический момент Радецкий заметил следователя.

— Ох, Пётр Васильевич, простите, наверное, вам надо по службе что-то объявить?

Слушатели, чуть ни подавились вкушаемыми под рассказ Германа Игнатьевича закусками и едва ни поперхнулись винами. Курекин своим появлением нарушил установившуюся гармонию, которой вовсе не мешало похрапывание Свешникова, даже напротив — оно вносило определенную уютную нотку.