Книга В полночь упадет звезда, страница 176 – Елизавета Дворецкая

У этого солнца была своя туча – упрямство отца ее, князя киевского Хельги Хитрого, что обхитрил сам себя, а страдать заставлял Амунда. Однако есть ли хоть один князь на свете, способный одолеть волю богов? И особенно – богинь.

Сегодняшний день, столь радостный для всех молодых, для старого ётуна Амунда оборачивался мучением. Для кого он окунался в холодную реку на заре, для кого расчесывал длинные волосы и приглаживал маленьким костяным гребешком густую бороду – ведь Брюнхильд его не увидит, ее не будет среди нарядных дев Живиной дружины. Для кого красный кафтан сарацинского шелка, с царскими зверями-симоргами – полупсами-полуптицами, – серебряная гривна, звенящая десятком золотых и серебряных перстней, золотые обручья, дорогой златотканый пояс? Собственные телохранители потрясенно присвистнули при виде него, могучего и красивого грозной подавляющей красотой, будто сам Перун – а он с трудом тащил эту мощь, как переполненная огнем и влагой грозовая туча, не находящая, куда пролиться. На что ему это все, если она, его богиня Жива, не видит? Сердце щемило от сожаления, что Брюнхильд нет здесь в этот светлый, душистый день. Что она не сидит за его столом, осененная шелестом пришедших в гости берез. Не ее небесные глаза блестят из-под пышного венка. Что он не может обнять ее сегодня, когда у всех отроков – а то и у людей постарше, – на уме одни объятия. Бесплодная страсть лишь его самого сжигает изнутри. Брюнхильд одна была в его мыслях, как одно солнце в небе.

С утра Амунд бродил по лугам вокруг города, схожий с красным солнцем, но не в пример ему печальный. Гуляли по траве многочисленные стада, издали круторогие коровы – соловые, серые, белые с рыжим или черным, – сами казались цветами. А ему приходило на память:

Солнце поднималось все выше, заливая золотом зелень. Ветер нес запах трав – такой свежий, пряный, пьянящий, каким он бывает только в эту пору. Этот запах и возбуждает, и наполняет чувством счастья; от него кажется, что сама кровь твоя стала хрустально-прозрачной, как вода из ключа, и притом горячей, как огонь. Ты чист и легок, как ветер, и могуч, как бог.

Издали неслось девичье пение. Приглядевшись, Амунд с вершины холма разобрал, как пестрое шествие движется по тропке между ржаных полей, с нарядной Живой впереди.

«Ио, ио, лели-лели!» – неслышно пел каждый цветок на склоне, каждая травка под ногами. В солнечных лучах Амунду мерещились протянутые для объятий руки, и от невозможности дотянуться, ответить разрывалась грудь.

— О Фрейя, Невеста Ванов, краса Асгарда, неутолимая жажда турсов, владычица лучшего на свете ожерелья! – позвал Амунд вслух, чувствуя, что в этот миг богиня слышит его. И как может не услышать, если ее духом полна его кровь. – Обрати на меня твой ясный взор, услышь мою мольбу! К тебе я взываю, пораженный твой неумолимой силой! Славься, прекраснейшая из богинь, источник красоты всех земных жен! Белой рукой ты нанесла мне невидимый удар, и никакой щит меня не прикрыл. Ты поразила меня любовью к Золотистой Брюнхильд, самой достойной из твоих земных дочерей. Ты наполнила губительной силой то вино, от какого я захворал, да так и не смог исцелиться. Облегчи мою тоску, обрати ко мне пути Золотистой Брюнхильд. Развей упрямство ее отца, Хельги Хитрого, приведи же ее ко мне!