Книга В полночь упадет звезда, страница 170 – Елизавета Дворецкая

Олег задумался. Брюнхильд была права в том, что замысел сватовства возник у него самого, а Улав, Рагнвёр и Сверкер как будто не подавали к тому поводов. Не может он сам навязывать свою дочь юнцу, который если и отличился слегка, то, быть может, случайно. Если же он пошлет к Рагнвёр свою дочь, попросив обучить ее искусству сейда, Рагнвёр не увидит в этом попытки выдать девушку замуж. И в то же время Брюнхильд не отвергала его первоначальный замысел, а наоборот, ее предложение приближало его осуществление.

— Пожалуй, стоит это обдумать, – обронил Олег. – Посоветоваться с родными и дружиной…

Но Брюнхильд видела, что быстрый ум отца не нашел в этом замысле никаких явных недостатков. Сложится этот брак или нет – искусство сейда уж точно пригодится Брюнхильд, а возможно, и поможет найти тайного врага, что погубил уже трех его сыновей и покушается на четвертого. При мысли об этом лицо Олега стало жестким, в глазах появилась решимость. Он не мог найти этого тайного врага – так может, дочь сумеет это сделать при помощи способов, недоступных мужчине?

Ведь руны обещали ему, что спасение дома придет через деву.

В семье единственной, кто возразил, оказалась княгиня Бранеслава. Отпустить девушку, да в такую даль, да в чужие люди, да невесть на какой срок, без сватовства и обручения казалось ей немыслимым, и она ворчала и возмущалась целыми днями. Но, поскольку Брюнхильд была ей не дочь, Олег мог пренебречь мнением жены. Избыгнев и другие бояре, желающие видеть Брюнхильд за Сверкером, одобрили замысел – он выглядел как девичья хитрость, чтобы приблизиться к жениху. Уж конечно, чего бы там ни думал Сверкер сейчас, прожив зиму в одном доме с красавицей Брюнхильд, он о других девах и думать позабудет. Венцеслава и Предслав поддержали Брюнхильд; поддержал и Рагнар – он считал, что сестре наскучило дома и хочется самой сходить в женский поход. Он лишь вздыхал – и от зависти, и от нежелания расставаться с нею. А Брюнхильд при виде него с трудом сдерживала слезы. Она и в самом деле охотно поехала бы хоть в то финское святилище, если бы была надежда помочь ему. Перед ним ее особенно мучила совесть: ведь ее обещания помощи были ложью. Но может быть, утешала она себя, в Плеснецке тоже есть женщины, владеющие этим искусством, и когда-нибудь…

Но что ей было делать? Отказаться от мысли об Амунде она не могла – образ его так прочно врос в ее душу, что она не видела для себя никакого будущего, кроме как с ним. Она стала как река, что способна течь лишь в одном направлении, огибая твердые преграды и размывая рыхлые. «Так томила Фрейю страсть по Ётунхейму…» – звучало у нее в душе, и сама себя Брюнхильд видела героиней сказания, конец которого ей известен и твердо определен. С тех пор как создан мир, влюбленный орел севера уносит в когтях прекрасную деву, и на дне серебряной чаши из сарацинских стран Брюнхильд видела себя. Судьба ее была запечатлена в старинном серебре за века до ее рождения и сделалась тверже камня. Как раскаленный металл скользит в каменную или глиняную форму, чтобы стать украшением, так ей оставалось лишь скользнуть в ложе своей судьбы и принять уготованный вид.

Видя, что опасных противников у ее замысла не нашлось, Брюнхильд через пару дней осмелилась на следующий шаг, необходимый для успеха дела. Весь день Горыня ходила хмурая и молчаливая, а за ужином прочти не ела, сидела пригорюнившись и не смотрела по сторонам.