Книга Путь серебра, страница 57 – Елизавета Дворецкая

— И что же? – Олав нахмурился.

— Мы больше ничего не знаем, конунг! – обреченно признался Свен, не глядя на него. – Мы рассказали то, что видели сами… и слышали от людей. Мы ждали до вечера… Ждали, ждали…

* * *

…На острове негде было взять даже кизяка для костров, люди жевали навяленную за время стоянки рыбу и подкопченную конину, запивая речной водой. Несмотря на усталость, есть особо никто не хотел. Лежали на земле, приподнимали головы на каждого идущего, искали глазами своих вождей и ждали: когда же наконец что-то прояснится? Слонялись от лодьи к лодье, собирались кучками, задавали друг другу бесполезный вопрос: «Что слышно?». Обсуждали уже всем известное, пытаясь угадать то, чего никто не знал. Князь все не появлялся, и войско захватила мучительная лихорадка ожидания: то кажется, что прошло совсем немного времени и волноваться рано, а то, как спохватившись, ты понимаешь, что времени прошло слишком много и ничего доброго это не сулит.

Когда перевалило за полдень, к северянам пришли волынцы: князь Амунд зовет бояр к себе. Отправились оба сына Альмунда, Сдеслав, Вершила, Арнор, Ормар, Тумай. Халльтор, хёвдинг свеев, остался лежать в лодье: он был ранен в ногу и ходить не мог. Огромный шатер Амунда плеснецкого был виден издалека, хоть за время похода тоже стал не очень-то белым. По пути к Хазарскому морю у Амунда была с собой разборная лежанка с подушками и тюфяками, стол, скамьи. Все это было при отплытии из Тавьяка подарено аваран-шаху и его приближенным: в лодьях требовалось место для добычи, поэтому в последнее время Амунд спал, как все отроки, на земле, на простой подстилке из нарезанной зелени и овчин. Два-три больших ларя он сохранил: в них была заперта самая ценная часть его добычи. На одном из них он сейчас сидел у входа в свой шатер. Перед ним было растянуто несколько парусов, чтобы дать тень для совета воевод.

Амунд плеснецкий и так-то был одним из самых страховидных людей в войске: длинное лицо с высоким лбом и тяжелым подбородком, неоднократно сломанный бугристый нос, глубоко посаженные глаза под густыми черными бровями. Обычно он не отличался угрюмостью и был приятен в обращении много более, чем можно было ждать, видя его великанскую внешность, но сейчас, с мрачным выражением лица, был похож на кого-то из богов мира мертвых. «А мы – на несчастные души, ему подвластные», – думал Свен, бок о бок с братом сидя на земле напротив Амунда, возвышавшегося над ними, как божество над смертными.

— Я созвал вас, мужи, – густым низким голосом начал Амунд, – потому что надо что-то решать. Мы не можем ждать бесконечно, если не хотим дождаться беды.

— Что с Гримом? – спросил Годо о том, что было на уме у каждого. – Из нас ты видел его последним.

— Последним его видел Божевек и его люди. – Амунд взглянул на киевского боярина.

— Хотелось бы услышать, что ты знаешь.

Годо недолюбливал Амунда, но поскольку тот был знатнее всех из уцелевших, казалось, что он в силу этого знает больше.

— Грим сказал мне отплывать вслед за вами. Я слышал с реки небольшой шум на берегу, но подумал, что на него тоже напала хазарская пешая толпа, как на меня, когда я с моими людьми садился в лодьи.

— Почему ты не вернулся к нему?

— Он не просил меня вернуться, – подавляя досаду, что приходится отвечать перед младшим по годам и положению, бросил Амунд. – Я отбился от этой толпы сам и не сомневался, что Грим отобьется тоже. У него ведь сильнейшая дружина во всем войске…