Книга Путь серебра, страница 108 – Елизавета Дворецкая

Петляя между хижинами, Мамалай искал укрытие, но за каждым углом натыкался на распростертые по земле трупы. Мысль скрыться в хижине сразу отбросил: дверь вынесут, крышу подожгут. Треск ломаемых дверей уже доносился со всех сторон, и тянуло дымом. Вопя вместе со всеми, Мамалай пробежал туда, обратно, чудом увернулся от стрелы… Бежавший за хозяином Бузак вскрикнул и упал; мельком оглянувшись, Мамалай увидел тело спутника на земле, лицом вниз, а между лопаток торчит стрела…

К полоскам вытоптанного огорода примыкал огороженный жердями загон для скота: в ожидании тревожной ночи весь его загнали сюда. Легко, будто молоденький козлик, Мамалай перепрыгнул жердевую загородку, забился между овцами, скорчился на земле, накинул на голову полы своего некрашеного белого кафтана и зажмурился. «Сойду за овцу!» – успел подумать, а дальше только молился Великому Синему Небу, стараясь не слышать воплей и визга, раздававшихся совсем рядом и скребущих по самому сердцу…

* * *

От страха и духоты под кафтаном Мамалай чуть не лишился чувств. Очнулся от того, что его тыкали в бок чем-то твердым и опасно острым.

— А это у нас тут что за хрен? – донесся молодой мужской голос.

И снова тык-тык – весьма больно, хоть и через пару слоев шерсти. Копье! От этой ужасной мысли Мамалай чуть не подпрыгнул, отбросил кафтан и попытался отползти, но наткнулся на тесно сгрудившихся овец.

— Ой! – От неожиданности тот, что держался за дальний конец копья, тоже отпрыгнул, но тут же в лицо Мамалаю уставилось блестящее острое жало.

На втулке отчетливо виднелась едва подсохшая кровь и какие-то ошметки. При виде их Мамалая чуть не вывернуло, но он понимал: не время предаваться слабостям. Вот-вот это жало уверенно войдет ему в живот, и кафтан не защитит.

— Не бей меня! – завопил он, сидя в пыли на коленях и подняв руки. Завопил на славянском языке, на том же, на каком говорил копейщик. – Я не виноват! Я вам ничего не делал! Это все буртасы, побитые богом, чтоб пес драл их отца, мать, бабку и деда! Я не здешний! Пощади меня, я вам заплачу!

На него в некотором изумлении смотрел круглолицый светловолосый отрок, крепко сжимавший копье. Видно, не ожидал, что какой-то ходячий ком, вдруг обнаруженный среди овец, не просто заговорит, а заговорит на понятном, человеческом языке!

— Лубняк! Что у тебя там? Овца говорящая?

К ним подошел еще один рус, почти такой же молодой, но худощавый, в шлеме, с крупной кровавой ссадиной на носу. Мамалаю сразу не понравились топор у него в руке и жесткий взгляд из-под кромки шлема.

— Хрен какой-то! – Первый отрок бегло оглянулся на него. – Я думал, уже все, а он тут затаился.

— Так чего смотришь – коли! – Второй резко мотнул головой.

— Нет, не коли меня! – закричал Мамалай. – Я вам заплачу! Серебро заплачу!

— Не слушай его – коли, еж твою мать! – выругался худощавый.

— Итле мана!^[20] Не слушай его, меня слушай – не коли! – перекрикивал его Мамалай.

— Дренги, что тут такое? Вас овец резать послали, а вы тут что – любитесь с ними?

К ним приблизился третий – зрелых лет мужчина, тоже в шлеме и с длинной рыжей бородой. В руке у него был топор, а в повадке чувствовалась привычка к власти. Мамалай понял: сейчас он или спасется, или окончательно погибнет.

— Вот этот говорит, что даст серебра! – Первый отрок показал на него копьем.