Книга Нарисованная любовь, страница 2 – Анна Грекова

Дженни думалось, что она упустила время и уже не сумеет выбрать достойнейшего и подарить ему самую дорогую частичку своей души и бурлившее там смятение, которое обязательно превратится в любовь.

— Милена, может твой садовник тоже страдает по тебе? Ты же не выдаешь себя, вот и он держится из последних сил.

— Нет, — тоном совсем уж бывалой девицы возражала Милена, — влюбленного сразу видно, он ведет себя по-другому. Вон, как ваша Ани. Она же летает с некоторых пор и поет как-то звонче.

— Что?!! — Дженни раскрыла рот. — Моя Ани влюблена? С чего ты взяла?

Милена замялась. Не хотелось признаваться, что открытие совершила не она, а просто подслушала разговор матери с другой кухаркой.

— А ты присмотрись к ее поведению. Тут ошибки быть не может.

С тех пор Дженни украдкой присматривалась к сестре. Та бегала по дому как обычно, напевая, а потом вдруг замирала у окна и улыбалась, водя пальцем по стеклу. Или причесывая ее, Дженни, вдруг рассмеется, повалит на кровать и начинает тормошить.

Дженни не решалась лезть с расспросами, поскольку их отношения были скорее отеческими, чем дружескими из-за разницы в возрасте. Но если необычное поведение заметила Милена, значит и отец мог заподозрить что-то, а уж он-то обязательно попытается выяснить причину перемены.

И вот — ужин, на котором необычная рассеянность Анетты и частые вопрошающие взгляды отца говорили о том, что бури не миновать.

Анетта взглядов не замечала. Она ела не спеша, иногда забывала донести ложку до рта, и та замирала на полпути и мелко дрожала.

Дженни покосилась на замолчавшего отца. Он отложил ложку и некоторое время наблюдал, как Ани долго-долго мешает чай, постукивая по стенкам чашки, и улыбается.

Отец тактично кашлянул, и очнувшаяся Ани, встретив его взгляд, отчаянно покраснела. Потом, словно решившись, улыбнулась счастливой улыбкой.

Отец повернул голову к Дженни, которая с широко раскрытыми глазами впитывала в себя необычную картинку, кивнул ей:

— Пей чай, совсем остыл.

И продолжил есть, как ни в чем не бывало.

Впрочем, в конце почему-то заспешил, отставил недопитый чай и поднялся. Поцеловал, как обычно, дочерей, и спокойно сказал:

— Допивай чай, Анетта, и, как освободишься, зайди ко мне.

После его ухода первой вскочила Дженни.

— Ани, тебе страшно?

— Нет, — с достоинством ответила сестра, но рука, державшая чашку, подрагивала. — Почему я должна бояться? Я действительно люблю Эдвина.

— О! — с восхищением уставилась на сестру Дженни. Тут же подскочила и обняла ее, — Ани, ты такая умница. А любовь — это действительно прекрасно? А он тебя любит? А я его знаю?

Ани мягко отстранилась.

— Дженни, не тараторь. Смотри, как сердце у тебя бухает, даже мне слышно.

— Мне же интересно!

— Иди к себе. Меня отец ждет.

— Я побегу молиться за тебя. Думаю, папа не очень рассердится.

Отец расхаживал по кабинету в раздумье. Дочь выросла. Он много раз повторял эту фразу по любому поводу, но сейчас реально осознал смысл сказанного. Выросла. Перешагнула ту черту, когда это слово произносится в последний раз как констатация факта.

Дженни тоже выросла, то есть стала не шести — восьмилетней девочкой, а высоким угловатым подростком, а Ани достигла пика взрослости. Он сел, настраиваясь встретить дочь спокойно, потому что представил, как волнуется она.