Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 65 – Арина Бугровская

— Ну, я немного помню, как я была в лесу с матушкой. Не тогда, когда заблудилась, а ещё раньше. У меня тогда ножки ещё ходили, потому что я ножками шла.

— По лесу?

— Да. С матушкой. Матушка торопилась, сердилась, я за ней еле успевала.

— По ягоды или по грибы? Или ещё за каким делом?

— Не помню. Помню только, что мы к бабушке заходили.

— Бабушка в лесу жила?

— Не помню. Наверное, да. Потому что мы, кажется, к ней торопились, — воспоминания, цепляясь одно за другое всплывали в памяти. — А она тоже сердитая была.

— А чего же бабушка сердилась?

Хыля задумалась. Смутно припомнилась полутёмная землянка, старая горбатая старуха со сморщенным некрасивым лицом, её злобные глаза и недоброжелательность по отношению к матери, а та суетливо пыталась угодить. Хыле было обидно за мать. На маленькую девочку бабка почти не обращала внимания. Что-то недобро шипела матери. Хыля попыталась вспомнить.

— Она говорила, что поздно, я большая, раньше надо было думать.

— А мать что?

— Мать её просила что-то… говорила, что не поздно.

— А потом что было? Вспоминай.

— А потом?.. Я лежала… Бабушка что-то шептала мне на ухо, но я не могла понять что… И она уколола мне головку.

— Уколола говоришь?

Хыля кивнула.

— А ну, милая, дай-ка я посмотрю твою головку.

Женщина поближе передвинулась к Хыле и стала пальцами копошиться у Хыли в волосах.

— Вот здесь какой-то бугорок у меня всё время, — указала девочка.

— Вот, вижу… вижу, — женщина замолчала, сосредоточилась на Хылиной голове. Осторожно щупала что-то пальцами, смотрела, разворошила всю Хылину косу. — Наконец, вздохнула, — дай-ка я косу переплету, а то разлохматила тебя всю.

Женщина ловко и быстро заплела новую косу и села на прежнее место. Помолчала немного, потом со вздохом сказала:

— Иголочка у тебя, детонька, в головке.

— Иголочка? — Хыля испугалась, попыталась понять, как она к ней попала в голову, и, как часто бывает, почувствовала себя виноватой, стала оправдываться: — Но я не знаю, как она туда попала.

— А ты и не будешь знать. Да… иголочка не пошла вглубь, что-то её не пустило… На твоё счастье… Очень может быть, что эта иголочка не даёт тебе ходить.

Хыля недоверчиво посмотрела на женщину. Как иголочка в голове может ножками командовать, уж не шутит ли над ней тётенька. Но женщина оставалась серьёзной.

— А её можно вытащить?

— Не знаю… Можно попробовать.

— А кто может вытащить?

— Я попробую. Скоро я буду назад проходить вашими местами, подгадаю, когда ты дома одна будешь. Тогда и попробую. А ты смотри никому не говори.

— А Тише можно?

— Эта та, что воду выносила?

— Не, то Калина. Калина тоже хорошая. А Тиша моя подружка. У нас с ней много секретов. Она никому не скажет.

— Ну, Тише скажи. Больше никому, если хочешь от иголочки избавиться.

— Ладно, больше никому. А когда ты придёшь?

— А сенокос начнётся, тогда и приду. Тебя на сенокос, поди, не возьмут?

— Нет, я дома завсегда в сенокос одна. Да бабушка старенькая на полатях.

— Вот я и приду, — женщина встала. — Ну, мне пора. А ты, Хыля, береги головку, особенно, где бугорок.

Женщина подошла к воротам, повернулась, встала к ним спиной, поклонилась всему двору:

— Благодарствую за приют, за хлеб и воду. Прощевайте.

Ушла. Хыля долго смотрела в закрытые ворота, потом дёрнулась, поползла на улицу, увидела вдалеке уходящую женщину, хотела крикнуть, но постеснялась людей, поэтому попросила тихо: