Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 5 – Арина Бугровская

Вокруг на лавках восседала немногочисленная семья: на хозяйском месте Ивар, рядом с ним его старший сын Лан, напротив отца старенькая баушка и три старшие дочери, а далее мал мала меньше — восьмилетний Малой, пятилетняя Забава и совсем маленький Айка.

Все усердно работали ложками. Малыши смачно кусали большие куски хлеба, с громким чмоканьем запивали молоком и тут же заедали ложкой каши. Мужчины, в лице отца и сына, ели медленно, основательно. С утра уже наработались. И впереди столько всего ещё надо переделать, некогда будет отвлекаться на перекусы. Так что надо набраться сил. А что силушки даст, как не родной хлебушко?

Тиша ковырялась. Домна сидела на приставной лавке, ела кашу из общего котла, не замечая вкуса, её главной задачей было не себя потешить едой, а проследить, чтобы все встали из-за стола сытыми. А вот Тиша ей всё настроение и портила. Мать еле сдерживалась, чтобы ещё раз не щёлкнуть по её бестолковому лбу, чтобы хоть какое-то усиление придать её аппетиту.

А баушка как залезла первой ложкой в кашу, да будто невзначай, подхватила крупный кусок мяса, так теперь не знала, что с ним и делать. Жёсткий оказался, так и катала во рту, глядя как другие едят. Хотела его проглотить, да чуть не подавилась, большой оказался, не лезет в глотку. Вот беда. Баушка чуть не плакала. Так и встанешь из-за стола голодная. Но ничо. Она выкрутится. Не первый раз.

— Нынче видел яблоня собирается цвесть, — после завтрака обратился Ивар к жене, — пора сеять просо. Завтра начнём.

— А как же Живин день? Завтра вроде как не полагается работать?

— А что Живин день? Христиане мы теперь.

Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар — муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он сказал.

— Ну и хорошо. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.

— Заканчивайте. Я там грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.

— А я как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, — обрадовалась Домна.

— Ну что, сын, отдохнул немного? — обратился Ивар к Лану.

— А я и не заморился.

— Тогда пойдём дальше управляться, — с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись все.

В избе осталась одна Василиса. Она неспеша вымыла ложки и чугунки, насухо протёрла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.

Наконец, она одна. Наконец, можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец, она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.

«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный. А нет лебедя, осталась лебёдушка одна».

Слёзы льются на скатерть белую. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивали от рыданий плечи девичьи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла голову Василиса, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светилась нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.