Книга Невеста Сфинкса, страница 94 – Наталия Орбенина

И все принялись обсуждать, как лучше да побыстрей доставить Серну подальше от знойных песков к живительной прохладе Нила.

Обратный путь казался мучительно долгим и томительным. Серна опять впала в забытье от нещадного пекла и всепроникающего ветра с мельчайшими частицами песка и песочной пыли. Северову даже стало казаться, что он рано обрадовался ее выздоровлению. Наконец вдали забрезжили сначала одинокие пальмы, потом изменился цвет воздуха, и на горизонте задрожала полоска воды, которая росла и ширилась, превращаясь в могучий Нил.

«Уж не фата ли моргана снова шутит с путниками?» – засомневался на миг Аристов. Но нет, вот и бот покачивается на водах. Вот беспечные птицы в прибрежном тростнике. Вот бежит по берегу, размахивая руками, несчастный седой старик. А впереди летит, почти не касаясь земли, невесомая, до боли знакомая фигурка сестры, и тонкое платье развевается по ветру, как хвост неведомой птицы.

Плач, крики, слезы, объятия.

Аристов все слышит и видит точно со стороны. Как будто это не он, не его глаза и уши. Звуки словно затихают, наползает тишина. Звенящая, пугающая. Только шепот песка. Только тишина Альхора.

На другой день бот уже бодро шлепал в обратном направлении. Улеглась первая суматоха, притупились и тревога, и радость. Соболев так и не смог заснуть. Он без конца ходил в каюту к жене и смотрел на ее спящее лицо, стараясь угадать ее состояние. Один раз она проснулась, но глаз не открыла. Викентий Илларионович с дрожью наклонился над женой и едва прикоснулся губами ко лбу. Лицо Серны засветилось, чудная, волшебная улыбка зажглась и засияла. Профессор обомлел от радости и нежности.

— Серафимушка, деточка! – прошептал он.

Серна резко открыла глаза, с изумлением и испугом посмотрела на мужа. Улыбка исчезла, сияние потухло в одно мгновение. Лицо стало бледным и утомленным. Глаза закрылись.

Викентий Илларионович потоптался еще немного у кровати и медленно вышел прочь. Из всех великих загадок, которые его мучили как ученого, теперь самой важной стала одна. Кому предназначалась эта улыбка?

Пушистый снег медленно кружился, падал и мягко ложился на землю, на ветки деревьев, на крыши домов. Серафима Львовна куталась в теплый платок и смотрела за окно. На улице высились сугробы, а ей мерещились желтые барханы. Ветер вздымал снег, а ей грезился песок, вздымаемый жарким ветром.

Легкий стук в дверь прервал поток ее мыслей. Вошла горничная:

— Барыня, нынче будете одеваться?

— Нет, нынче, пожалуй, не буду, – Серафима провела рукой по волосам.

— Опять не выйдете к обеду? – Горничная с тоской взирала на обожаемую барыню, которая совершенно изменилась с той поры, как вернулась из этого проклятого, как бишь, его, Гипета!

— Барин опять сердиться станут! – продолжала уныло горничная.

— Пусть! – Серафима равнодушно махнула рукой и направилась к постели с намерением лечь и лежать хоть до утра следующего дня, хоть всю оставшуюся жизнь.

— Ах ты, Боже мой! – И без того большие круглые глаза горничной стали еще больше. – Барыня, матушка! Полно душу-то томить! Встаньте, голубушка! Сердце разрывается видеть вас эдакой!

— Спасибо, милая, что печешься обо мне. Только напрасно все это, больна я. Оставьте меня, одна хочу быть.

Серна свернулась калачиком на кровати, показывая всем видом, что не намерена выходить из своей комнаты.