Книга Кречет. Книга 1-4, страница 574 – Жюльетта Бенцони

Минуту спустя он оказался в темном и холодном коридоре. Там, за стенами монастыря, стояла теплая и душистая ночь, а здесь сырость пронизывала его тело, а аромат трав заменял едкий запах краски и штукатурки. До того как Луиза французская стала настоятельницей Сен-Дени, он слыл самым облезлым монастырем страны.

Заботами матери Терезы монастырь был заново отремонтирован, и, хотя теперь дождь и ветер не проникали сквозь стены и крышу Сен-Дени, он по-прежнему сохранял свой суровый и непривлекательный вид.

Долго ждать Турнемину не пришлось. Минут через пять привратница вернулась и повела его за собой: мать Тереза согласилась принять позднего посетителя. Они прошли несколько коридоров, поднялись по двум лестницам и наконец подошли к высокой двустворчатой двери. Монашка распахнула дверь, склонилась в глубоком поклоне и исчезла, освободив проход Турнемину. Он вошел, дверь за ним бесшумно закрылась.

В деревянном кресле с высокой резной спинкой очень прямо сидела женщина лет шестидесяти, некрасивая, но величественная; ее спокойные, внимательные глаза доброжелательно смотрели на неожиданного посетителя. Жиль поклонился ей почтительно, словно королеве. Все вокруг: и сама комната, служившая настоятельнице рабочим кабинетом, и белизна ее монашеского одеяния — говорило скорей о величии и уверенности, чем о нищете и смирении. Изможденная фигура Христа на большом распятии, висевшем над креслом матери Терезы, странно смотрелась в келье принцессы-монашки.

Настоятельница кивком ответила на поклон Турнемина и тут же спросила:

— Мне сказали, сударь, что вас послала ко мне королева. Что нужно моей племяннице в этот час, одновременно и поздний, и ранний? Почему вы, королевский гвардеец, не в форме и не бриты? Вы прибыли из Версаля?

Гордо выпрямившись. Жиль глубоко вздохнул и приготовился к борьбе. Он вспомнил, как поговаривали, что принцесса Луиза ушла в монастырь, чтобы замолить грехи своего нежно любимого отца. Ее святость и королевское достоинство вызывали в молодом человеке почти священный трепет. Он еще раз поклонился и сказал:

— Я действительно имею честь принадлежать к этой привилегированной части, но в настоящее время слыву умершим. Это объяснит вам, что я прибыл не из Версаля и не могу быть посланцем королевы. Я солгал только для того, чтобы добиться аудиенции, за что нижайше прошу прощения у Вашего Высочества.

Принцесса не выказала ни удивления, ни гнева, она лишь высоко подняла светлые брови над пронзительными голубыми глазами, пристально глядящими в неподвижное лицо молодого человека.

— Вы не лишены смелости, сударь. А знаете ли вы, что я могу приказать вышвырнуть вас отсюда, не слушая никаких объяснений?

— Да, мадам, я знал, на какой риск иду. Но, Ваше Высочество, я прошу не делать этого, потому что речь идет с спасении души, вернее двух душ, ибо моя тесно связана с другой.

— И очень плохо связана, как я могу судить по апломбу, с каким вы пользуетесь ложью. Но, раз я вас приняла, я вас выслушаю, вы пробудили мое любопытство. Ведь вы сказали, что слывете умершим, а кто откажется побеседовать с покойником? Итак, скажите, какую же ошибку вы совершили, что она потребовала вашего исчезновения?

— Большую ошибку, мадам. Я имел несчастье не понравиться монсеньеру графу Прованскому, он оказал мне честь, возненавидев меня. Добавлю еще, что умер я по приказу короля.